Фамильяр — изгой - Джеффи Кеннеди

Хотя Ник бросила на него взгляд, предупреждающий, что она не забудет этот вопрос, как только он прикоснулся к ней, она затрепетала под его лаской, пышные черные ресницы опустились, чтобы заслонить ее взгляд, и дыхание ее задрожало, когда чувственный жар мгновенно вспыхнул между ними.

Между ними всегда была эта искра. Он почувствовал это по миниатюре Ник, вложенной в пакет с материалами о помолвке, по мятежному изгибу ее губ и надменному наклону подбородка, которые так притягивали его.

Когда он впервые увидел ее воочию, всю эту ее беспокойную энергию, заключенную в комнате башни, он сразу понял, что она тоже это чувствует. Их магии знали друг друга. И когда они соприкоснулись, чувственная связь между ними вспыхнула ярким пламенем.

Неужели между ними всегда будет так? Трудно сказать, но Габриэль считал, что да. Когда Ник подняла на него свой горячий взгляд, между ними ощутимо возникло сексуальное напряжение.

— Габриэль? — прошептала она.

Он поцеловал ее в щеку и провел рукой по узкой талии до пышного бедра.

— Да, мое сердце?

— Подмастерья учатся очищать колодцы и воду для льда… Ты ведь не уклоняешься от ответа?

— Может быть, я просто хочу насладиться временем, проведенным с женой? — он поцеловал ее в щеку, наслаждаясь тем, как она поддалась, и приподнял ее подбородок. Ник задрожала от ласки его губ, скользнувших по ее чувствительной, как у лебедя, шее.

— Может, ты просто хочешь отвлечь меня от текущей проблемы?

Он сделал паузу, поднял голову, заставляя себя думать о чем-то, кроме того, чтобы расстегнуть застежки на прекрасном платье Офиэль и раздеть ее. Подмастерья. Точно. С этим действительно было не все гладко. Когда у него было на это время.

— Я не очень хороший учитель.

Она отступила на шаг и посмотрела на него строгим взглядом.

— Габриэль.

— Что? Я не такой. — Он вскинул руки в отчаянии. — Ты, как никто другой, знаешь, как мало я понимаю в своей собственной магии, не говоря уже о том, чтобы пытаться научить этому кого-то еще. Мне кажется, что есть более важные вещи, над которыми я мог бы работать.

Ее суровое выражение лица не изменилось ни на йоту.

— Прежде всего, — ответила она, подняв один палец — это первоочередная задача. Это так же важно, если не важнее, чем провести тестирование фляжек и выпустить их на рынок. Нам нужны действующие волшебники воды для очистки колодцев, потому что мы обещали эту услугу в качестве залога за подобные услуги. — Она указала пальцем на груду счетов. — Нам нужно научить волшебников Дома Ишима очищать воду для льда, чтобы мы могли наладить этот источник дохода.

Неожиданное чувство вины охватило его.

— Я знаю, я просто…

— Во-вторых, — продолжила она, обращаясь к нему, — хорошо известно, что лучше всего мы учимся, когда учим других. Все эти волшебники прошли отличную академическую подготовку по владению магией в целом, так что у них есть необходимая база для обучения, им не хватает только опыта единственного стоящего во всем Созыве волшебника воды. Обучение их не только даст им понимание, которое можешь предоставить только ты, но и заставит тебя подвергнуть сомнению свои собственные методы. И это, кстати, хорошо.

Звучало это не очень хорошо. Несмотря на то, что Ник любила поддразнивать его за склонность к самоанализу, Габриэль не очень-то любил думать о своей магии. Судя по умному взгляду Ник, она легко уловила эту мысль.

— Если не думать о проблеме, это не поможет избавиться от нее, — сказала она более мягким тоном. — В-третьих, — добавила она громче, не давая ему возможности запротестовать, хотя у него и не было подходящего ответа, — ты пытаешься отвлечь меня от того, что спрятал под этой кипой документов. — Она слегка улыбнулась, заметив, как он вздрогнул.

— У тебя что, глаза на затылке? — заворчал он.

— Я знаю своего волшебника. — Она властно протянула руку, щелкнула пальцами, а затем раскрыла ладонь. Когда он не сразу подчинился этому негласному приказу, она слегка покачала головой, и в ее глазах отразилось удивительное сострадание, а не гнев, как он ожидал. — Я знаю, что ты хочешь защитить меня от мира, но даже ты, мой могущественный, не сможешь удержать мир от того, чтобы он не потянулся к нам. Вместе мы сильнее, помнишь? Вот почему ты хотел, чтобы я стала твоим фамильяром.

— Я хотел тебя, потому что влюбился в твой портрет, — парировал он, слишком раздраженный, чтобы сказать правду, и и потянулся за пачкой писем. Он с самого начала знал, что скрывать их от нее бессмысленно.

— Никто не влюбляется в портреты, — фыркнула она, хотя румянец на изящных скулах выдавал, что она довольна. Это и ее магия, тепло окутывающая его, как вино, настоянное на розах, благоухающее, как розы, распустившиеся за открытыми окнами библиотеки.

— Всему виной упрямый наклон твоего подбородка. И упрямство твоих прелестных губ. — Он положил пакет на ее все еще открытую ладонь, приподнял подбородок и поцеловал ее в эти соблазнительные губы. Он даже почувствовал вкус роз и вина. — Это будет нелегко прочитать.

Она не отстранилась, а лишь печально улыбнулась ему.

— Я знаю, но разве ты когда-нибудь замечал, что я ищу легких путей?

— Нет. — Он был вынужден согласиться. Как бы ему ни хотелось защитить ее, он не стал бы ничего менять в ней самой. Ее смелость и решительность восхищали его не меньше, чем тревожили.

— И я не упряма, — добавила она, отстраняясь и направляясь к своему столу, чтобы разложить письма, с легкостью раскладывая их в том порядке, который она уловила при первом взгляде.

— Сказала она упрямо, — проворчал он в ответ. Не желая, а может, и не в силах сидеть, он сложил руки за спиной и зашагал к окну, пока она читала. Потом вернулся обратно. Сделал еще один круг. Ник ничего не сказала. Он снова подошел к окну. Это было невыносимо. — Ну что?

— Тсс. Я читаю.

— Я знаю, что ты не читаешь так медленно.

— Читаю и думаю. Дай мне минутку.

Ее голос звучал ровно, даже рассеянно и раздраженно из-за того, что он отвлекал ее, в нем не было и намека на слезы, которые он более чем ожидал увидеть. Когда ее отец присылал ей предыдущие сообщения, в которых он выражал гнев и презрение, Ник тяжело переживала это. Но не в этот раз. По правде говоря, в последнее время она стала гораздо более свирепой, даже воинственной.

Она всегда была решительна