Небесная танцовщица. Книга четвёртая - Ната Лакомка

– Лгунья! – Ревати отдёрнула руку. – Не прикасайся ко мне. Ненавижу тебя, и ты обязательно будешь наказана. Клянусь! – она схватила себя за дряблую кожу на шее под подбородком, оттянула и повторила со страстью и исступлением: – Клянусь.

– Прия, вот молоко и плоды нелли, – в хижину вернулся староста Велу. – А Мина дала муки, у неё осталось немного. Испеки для нашей гостьи лепёшки.

Ревати, опустив голову и пряча заплаканные глаза, молча забрала у него чашку с мукой и села прямо на землю у очага, начиная готовить.

– Рис рассыпался! – огорчился старик. – Надо собрать и промыть. Пойду, принесу воды.

Он снова ушёл. Оставшись в хижине, женщины не сказали друг другу ни слова. Ревати потрошила курицу, Анджали села на постель.

Какой наивностью было думать, что на земле можно жить счастливо. Наверное, счастья нет нигде – ни в бездне, ни на небесах, ни здесь. Или оно есть, но не для тех, кто рождён от воды, на кого богами возложена карма родиться апсарой.

34

Время в деревне Неллур текло медленно. Совсем как протекавшая рядом река.

В ожидании возвращения сыновей старосты, Анджали понемногу приходила в себя, залечивая раны, и уже на третий день вышла из хижины. Прихрамывая, всё ещё в бинтах из листьев, но уже не голая, не грязная, и достаточно окрепшая.

К сожалению, залечить можно было только телесные раны. А вот лекарств от душевных ран нет. И к сердечной боли из-за ненависти Танду прибавилась боль из-за ненависти Ревати.

Староста с женой уступили гостье своё жилище, переселившись на время к соседям. Несмотря на просьбы Анджали вернуться в свой дом, старик Велу остался непреклонен – богиня должна жить в самых лучших условиях, что ей может предложить деревня.

– Просто пошли нам удачу, деви, – попросил он, смиренно кланяясь.

– Сколько раз говорить, что я – не богиня, – пыталась внушить ему Анджали, но старик лишь улыбался и снова кланялся.

Он обещал «сохранить тайну», но едва Анджали оказалась на пороге хижины, подбежала юная девушка – ещё почти ребёнок, и с восторгом и трепетом протянула гирлянду из душистых цветов. Поодаль толпились другие женщины и девушки. Они не осмелились приблизиться, но все, как одна, поклонились.

– Благодарю, дитя моё, – сказала Анджали девочке с гирляндой, – но ты видишь, у меня другие украшения, – она повела руками, зазвенев цепью. – Надень гирлянду на себя. Пусть тебе всегда сопутствует удача, и ты не встретишься со злом. А я не достойна поклонения, я такая же, как и вы, даже хуже…

Девочка засмеялась, блеснув белоснежными зубами на темнокожем личике, почтительно положила цветы к ногам Анджали, а потом умчалась, крича на ходу:

– Богиня благословила меня! Богиня благословила меня!

– Я не богиня, – попробовала объясниться Анджали с женщинами, но те лишь кланялись и расступались, давая ей дорогу.

В этот день они так и не осмелились заговорить, и Анджали просидела в тени дерева нелли, наблюдая за жизнью деревни.

Дома здесь выглядели точно так же, как хижина Сахаджаньи под баньяном. Всё было просто, но чисто и опрятно. Вдоль улицы работал водосток, по которому беспрерывно бежала вода, унося грязь и нечистоты.

Совсем маленькие дети беззаботно играли, изображая то великих царей, то героев, то буйволов, пасущихся в долине. Дети постарше помогали взрослым, поновляя хижины глиной, смешанной с сухой травой, перебирая рисовую крупу, крутя жернова или развешивая выстиранные ткани.

Больше всего Анджали хотелось поговорить с Ревати, но жена старосты не появлялась на улице и в свой дом больше не приходила.

На следующий день Анджали смогла выйти со двора, и сама пошла к подруге.

– Прия отправилась в соседнюю деревню, – объяснила женщина из дома, где остановились староста и его жена. – Прия хочет купить ещё буйволиного масла, чтобы смазывать твои раны, богиня.

Всё ясно. Ревати просто нашла повод больше не встречаться.

– Сколько вам повторять, – грустно сказала Анджали, – что я – не богиня. И никогда ею не была.

Женщина разулыбалась, судя по всему, ничуть ей не поверив.

Выйдя снова на улицу, Анджали мелкими шажками пошла вдоль домов. Скованное тело требовало движений, стремительности и быстроты, но вместо этого приходилось по-старчески шаркать ногами, не имея возможности даже поднять руки.

В конце улицы росло раскидистое дерево, украшенное разноцветными полотняными лентами и цветочными гирляндами. Под деревом стояла бронзовая статуя бога, покровителя деревни, и Анджали подошла поближе, чтобы посмотреть, кому поклоняются в Неллуре.

Несколько солнечных лучей проникли сквозь густую листву и весёлыми бликами расцветили тёмную бронзу. Богов-покровителей в Неллуре было двое – мужчина и женщина. Анджали сделала ещё несколько шагов и остановилась, как громом поражённая, разглядев небесных покровителей.

Статуя, изображала мужчину и женщину, которые держались за руки и… танцевали. Но не это было самым удивительным. А то, что скульптор, с большим искусством передавший движение и огонь танца, с не меньшей искусностью смог передать и черты танцоров. В женщине Анджали безошибочно узнала себя, а в мужчине – Танду. Даже одеты они были точно так же, как в ту ночь, во время человеческого праздника.

Но сильнее, чем сходство в лицах, позах, чем сходство в одежде, Анджали поразила любовь. Невозможно понять, как удалось вдохнуть это чувство в холодный, бессердечный металл. Но статуи дышали любовью. Уголки металлических губ изгибались в улыбке, каменные глаза смотрели ласково, руки переплетались так нежно... И сами фигуры словно стремились навстречу друг другу. В едином порыве. В едином порыве любви.

Застыв на месте, Анджали смотрела на это чудо. Слёзы хлынули по щекам, но она даже не могла утереть их.

Значит, вот так всё и было… Именно так. Вот так они с Танду смотрели друг на друга. Вот так тянулись друг к другу. И она умудрилась разрушить это. Сначала своей глупостью, а потом… своей дважды глупостью. Танду прав. Она уничтожила его вернее, чем если бы Шакра отправил в бой армию гандхарвов с армией самых прекрасных соблазнительниц в придачу. У Танду была единственная слабость. Единственная – любовь к ней, Анджали. И именно это его и погубило.

Резко отвернувшись, Анджали поплелась обратно к дому старосты.

Слёзы жгли глаза, сожаление жгло сердце. И не было никакого спасения от этого пожирающего огня.

Наступила ночь –