Свобода без корсета - Людмила Вовченко

чек аванса и завещание тёти Элизы. Лампа с жёлтым абажуром бросала на бумаги тёплый круг света. За окном дворик уже утонул в синеватых сумерках; сирень у стены стала почти чёрной, а в бочке для дождевой воды отражался дрожащий огонёк кухни. Камилла стояла рядом, такая прямая, будто сейчас будет защищать хозяйку не аргументами, а собственным телом. Маргарита сидела напротив нотариуса. Корсет к вечеру превратился в личного врага. Нет, Луиза действительно затянула его слабее. Но после целого дня работы, разговоров, клиентов, документов, тканей, писем и де Бомонов любая жёсткая полоска на теле начинала восприниматься как политическая провокация. Месье Дюпре дочитал письмо Изабель, поднял глаза и впервые посмотрел на Маргариту не как на молодую женщину, которой надо объяснять жизнь, а как на человека, совершившего грамотный ход. — Мадам де Бомон выразилась весьма определённо. — Мадам де Бомон вообще производит впечатление женщины, которая редко выражается случайно. Нотариус кашлянул. Возможно, спрятал улыбку. — Это верно. Её свидетельство имеет вес. Особенно вместе с договором и авансом. Однако, мадемуазель Лакруа, если ваш кузен действительно попытается представить вас неспособной вести дела, он может сослаться на состояние здоровья. — Один обморок не делает женщину недееспособной. — Сам по себе — нет. — А если добавить родственника? Камилла резко отвернулась к окну. Месье Дюпре на секунду застыл. Потом аккуратно поправил очки. — Родственники часто осложняют юридическую картину. — Какая вежливая формулировка для слова «паразит». — Мадемуазель… — Простите. Профессиональная деформация. У нас в ателье принято называть плохо скроенную вещь плохо скроенной. Нотариус посмотрел на неё поверх очков. — Вы изменились. Камилла едва заметно напряглась. Маргарита спокойно выдержала взгляд. — Надеюсь. — Раньше вы не любили заниматься бумагами. — Раньше я считала, что хорошая работа сама себя защитит. — А теперь? — Теперь я поняла, что хорошую работу нужно защищать не хуже хорошего шёлка. Иначе кто-нибудь обязательно придёт с грязными руками. Месье Дюпре медленно кивнул. — Мудро. Он взял чистый лист, обмакнул перо в чернила и начал писать. Перо скрипело по бумаге, оставляя уверенные тёмные строки. За дверью мастерской глухо шипел утюг. Где-то на кухне Луиза двигала кастрюлю, и запах тушёного лука, лаврового листа и горячего хлеба постепенно проникал даже в кабинет, смешиваясь с пылью документов. Маргарита смотрела, как нотариус выводит формулы защиты её нового дома, и думала о странной справедливости судьбы. Ещё несколько дней назад она подписывала контракты с инвесторами в стеклянном кабинете, где кофе подавали в тонком фарфоре, а юридические ловушки прятались на двадцать седьмой странице под пунктом «прочие условия». Сегодня она сидела в маленьком кабинете парижского ателье 1908 года, в корсете, от которого хотелось совершить преступление, и спасала дом от кузена, который возомнил себя временным владельцем её будущего. Форма изменилась. Суть — нет. Всегда находился кто-то, кто считал, что женщина слишком устала, слишком молода, слишком эмоциональна, слишком одинока, слишком неопытна, чтобы владеть тем, что построила или унаследовала. И всегда приходилось доказывать, что нет. Она не слишком. Она достаточно. Месье Дюпре наконец положил перо. — Я подготовлю официальный акт. Подпишем сегодня предварительное заявление, завтра утром зарегистрирую. Также я рекомендую составить отдельное распоряжение, запрещающее вашему кузену любые действия от имени ателье без вашего письменного разрешения. — Составляйте. — И уведомление для поставщиков. Камилла оживилась. — Чтобы ему не дали товар в долг на имя ателье? — Именно, мадемуазель Ренар. Маргарита посмотрела на Камиллу. — Отлично. Разошлём завтра. — Сегодня, — сказала Камилла. Маргарита подняла бровь. Камилла сжала губы. — Ты сама сказала, что грязные руки к хорошему шёлку подпускать нельзя. — Какая способная ученица. — Я учусь у невозможной женщины. — Мадемуазель Лакруа, — сказал нотариус сухо, — если позволите, я бы рекомендовал вам в ближайшие дни не оставаться наедине с месье Жюлем. — Не переживайте. В ближайшие дни месье Жюль будет мечтать оказаться наедине разве что со своим здравым смыслом, если найдёт, где потерял. Месье Дюпре всё-таки улыбнулся. Совсем чуть-чуть. И Маргарита поняла: победа. Не над Жюлем ещё. Над образом бедной, усталой, слабой Марго, которую можно было обойти, обмануть, продавить, пожалеть до полного разорения. Этот образ умер. И свидетельство о смерти ему сейчас писал нотариус. На следующий день работа началась до рассвета. За окнами ещё висела серая утренняя мгла, когда Софи уже стояла у большого стола и раскладывала ткань для черновой основы Адель. Лампа над столом давала круг золотистого света, за пределами которого мастерская казалась мягкой и глубокой, словно ещё спала. От печки тянуло теплом. На подоконнике запотело стекло. Где-то во дворе хлопнула дверь сарая — Луиза пошла за углём. Маргарита пришла в мастерскую с чашкой кофе и с таким лицом, что Жанна, уже державшая в руках коробку с мелом, сразу сказала: — Я ничего не роняла. — Разумное начало дня. — Пока. — Жанна. — Молчу. На столе лежал лилово-серый шёлк от де Бомонов. Даже в предрассветном свете он был прекрасен. Не кричащий, не капризный, не жеманный. В складках — глубокий дымчатый оттенок, на сгибах — холодное серебро. Когда ткань слегка сдвигали, она не просто шуршала. Она будто выдыхала. Маргарита провела по ней ладонью. Шёлк был прохладным. Тонким. Опасно дорогим. — Страшно резать? — спросила Софи. — Очень. Софи подняла глаза. — Ты призналась? — Я не безумная. Только хорошо притворяюсь. Софи посмотрела на ткань. — Если ошибка будет на долевой, потеряем кусок. — Значит, не ошибёмся. — Хороший план. — Всегда пожалуйста. Работа пошла медленно. Почти торжественно. Сначала бумажные лекала легли на черновую ткань. Софи проверяла направление, Маргарита меняла угол плеча, Камилла сверяла записи мерок Адель, Элоиза выбирала тон будущей вышивки. Жанна ходила на цыпочках с таким преувеличенным видом, что через десять минут Софи не выдержала: — Если ты продолжишь красться, я воткну в тебя булавку. — За что? — За драму. — А если я буду ходить обычно? — Тогда, возможно, тоже. Но позже. Маргарита рассмеялась, не поднимая глаз от линии талии. Юмор спасал. Без него всё стало бы слишком серьёзным. А слишком серьёзная работа плохо дышит. Первый черновой макет платья Адель собирали из простой сероватой ткани, чтобы увидеть форму. Маргарита просила манекен чуть повернуть к окну, потом к зеркалу, потом снова к столу. Она смотрела не только на силуэт, а на возможное движение: как ткань уйдёт при шаге, где будет тянуть, где даст складку, где