Пристегните ремни. Взлетаем! - Тина Джель

Я. Хорощо, что дылдой не обозвала. — Мелкая, темненькая, — Милочка наша. — И кто ещё полезет в драку с этими… — предположительно кивает на кусты, где так и стоят девицы с их коллегой и кого-то ждут. Кстати, вполне мило друг с другом там беседуют похоже.

— Я тебиа люблююю… — говорит придурок с подбитыми яйцами, наклонившись к Милке.

Мы не колемся. Молчим. Даже Милка на этот раз молчит.

— Ну, может быть, — делает он выводы, несмотря на наше молчание. Поднимается, отходит немного в сторону от нас и начинает вдруг рассказывать: — Я когда в армии служил, нас как-то в Африку отправляли, рядом с нами русские стояли, классные ребята, надо сказать, покуролесили мы с ними на славу, но cazzo, (мужской половой орган, употребляется в разговорной речи очень часто) я ни разу никого не смог в рукопашном победить… — замолкает, поворачиваясь на звук приближающегося автомобиля. — А, вон и папаша наш приехал, — сообщает он. и идёт в кусты.

— С ним вроде можно договориться, может попробовать? — шепчет Милка.

— Фу, Мил, фу! У него между ног яичница, — Лерка, блин.

— Тихо, — шиплю, прислушиваясь к речам в кустах.

И мне почему-то кажется, что кто-то, кому-то, там в кустах, денег даёт…. И кто-то эти деньги берёт. И это похоже на правду, потому что буквально через несколько минут, из кустов возвращаются уже оба блюстителя порядка, и, судя по шуткам и выражениям лиц, вполне себе счастливы.

— С этими что делать будем? — спрашивают друг у друга.

— Да они молчат, не говорят ничего, — отвечает кажется тот, что без яиц.

— Тогда в участок их, пусть другие разбираются, если молчат…

Я в участок не хочу. Да и не могу я в участок. Нас в ресторане ждут. У нас сегодня вечеринка.

Решение приходит молниеносно.

Медленно поднимаюсь с земли, всем своим видом демонстрируя безобидность и покорность, медленно достаю из лифчика пятисотку экспроприированную у Лерки. И, помахав купюрой туда-сюда перед носом, как веером, говорю по-итальянски:

— Договоримся? — подкрепляя своё офигенное предложение, от которого, как мне кажется, ну просто невозможно отказаться, самой очаровательной улыбкой, какую только могу исполнить.

Но что-то опять идёт не так, о чём я начинаю догадываться почти сразу, а именно, в тот самый момент, когда пространство вокруг оглушает истошный Милкин вопль на безупречном английском:

— Шутка! Она не такая… — орёт Милка во всё горло, но, увы, поздно.

Если коротко: всё, что можно было сделать неправильно — мы сделали.

* * *

— Нет, то СИЗО, что было в аэропорту, мне нравилось больше, — тянет невесело Лерка, вспомнив наш прилёт в Италию.

С нами не стали больше церемониться, попросили сдать телефоны, документы и закрыли в какой-то холодной комнате с серыми стенами.

— То СИЗО… да, — тянет Милка, — там хотя бы тепло было… и ходить можно было…

Мы прижимаемся друг к другу, чтобы совсем не окочуриться от холода. Непонятно, зачем они эти долбаные кондёры включают? Вопрос риторический если что.

— Я надеюсь, они нас всё-таки до аэропорта подкинут с мигалками, документы-то наверное посмотрели, — оптимистично предполагаю я.

Нет сил ни плакать, ни переживать, ни даже разговаривать. Счёт времени потерян. Если бы не холод, мы бы скорее всего уснули бы давно от усталости.

— Или посадют за попытку дать взятку … — не оптимистично добавляет Лерка.

— Или вообще прикопают где-нибудь в лесочке, чтобы устранить свидетелей… — говорит Милка.

— Чёрт! — говорю я. — Что делать будем?

У меня вылетело из головы, что мы были свидетелями того, как некие люди при исполнении брали деньги от девиц занимающихся запрещенной деятельностью…

Мы осматриваем внимательно небольшое помещение сантиметр за сантиметром — ничего! Ни окон, ни форточек, ни вентиляционных люков, в которые можно было бы пролезть, как в фильмах показывают.

Крышка нам, походу.

И только я об этом подумала, Лерка обнимает нас с Милкой, и вдруг начинает петь:

Выйду ночью в поле с конём

Ночкой темной тихо пойдём

Если кто не знает, так вот: Лерка обалденно поёт. Мы с Милкой так не умеем, и обычно не поём с ней, чтобы не позориться, но сегодня нам терять нечего, нас всё-равно никто не слышит, поэтому, обнявшись, начинаем ей подпевать, раскачиваясь из стороны в сторону:

Мы пойдем с конём по полю вдвоём

Мы пойдем с конём по полю вдвоём…

В разгар нашего песнопения, дверь в комнату открывается, в проёме появляется женщина с яйцами, а за ней… Франко.

Мы одновременно вздрагиваем, но не замолкаем, громкость только чуточку убавляем.

— Эти? — спрашивает она у Франко.

— Эти, — отвечает он, едва заметно усмехнувшись.

Обхватывает голову руками, прочесывает свою блондинистую шевелюру пальцами, слушает несколько секунд хор ободранных, помятых девочек, распевающих патриотические песни в итальянском заточении, а потом начинает громко ржать на пару с женщиной с яйцами.

Из плохого — на улице уже светает и прощальный ужин мы в прямом смысле слова — просрали. Не буду показывать пальцем на того, кто именно его просрал.

Из очень плохого — Энцо, выглянув из какого-то кабинета, отдал Франко наши документы и телефоны и, глянув на меня мельком, опять там скрылся. Больше я его не видела. К Винченцо меня отвёз Франко.

____________________

В главе использованы слова из песни “Конь”, музыка Игоря Матвиенко, слова Александра Шаганов

Глава 35

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Последние часы прошли для меня, как в тумане.

В квартире у Винченцо накрыт стол. Цветы, подарки. Все вокруг стола собрались, галдят, радуются чему-то. Я как на чужом празднике стою. Все по парам, а я одна одинешенька. Энцо нет. Хочется разрыдаться в голос или хотя бы исчезнуть на время.

Поднимаю вместе со всеми бокал вина, сама не знаю за что: то ли за наше благополучное освобождение, то ли за наш отъезд, то ли за Лерку. Кажется, всё-таки за наше освобождение, судя по тому, как Франко с Винченцо перебивая друг друга возбуждённо рассказывают, как они, во главе с Энцо, Рим на уши поставили в поисках нас.

Пальцы удерживающие бокал, мелко дрожат. Энцо мне даже не позвонил.

Пригубив вино, иду в душ. Не хочу им портить веселье своей несчастной физиономией, да и грязь с себя смыть нужно. После душа, с разрешения Винченцо, иду в спальню, сославшись на головную боль и усталость.

Ложусь на кровать, прикрываю глаза, в глубине души всё ещё надеясь, что вот сейчас зайдёт он, позовёт: “Пупетта…”.

Поругает, а потом простит и поцелует…

Время от времени кто-то заглядывает в комнату, я притворяюсь спящей, надеясь на чудо. Но чуда не случается…

В аэропорт