Опережая время - Айлин Лин

при описи, находит возможным предложить за неё две тысячи рублей, принимая во внимание глубокую ржавчину частей, ветхость и непригодность к употреблению без значительных вложений.

— Две тысячи, — я с трудом сдержала презрительное фырканье и отложила письмо в сторону. — Притом что векселей они скупили на девять тысяч сто сорок. За мотор, ради которого подсылали людей в Рыбацкое и наняли недешёвых поверенных.

— Заметьте, как славно они сами себя высекли, — Пётр отпил чаю, не скрывая удовольствия.

— Что ответим?

— Оскорбимся в лучших чувствах, конечно же, — он достал заготовленный черновик. — Доверители мои с недоумением встретили оценку, не отвечающую ни стоимости материалов, ни вложенным трудам. Разговор возможен от пятнадцати тысяч. И далее моя любимая фраза: «спешности в сём деле доверители не имеют».

— Не имеют, — подтвердила я, одобрительно хмыкнув. — Но деньги нам ой как нужны, алюминий обойдётся не меньше тысячи, а то и двух.

Пётр вопросительно приподнял брови, и я пересказала ему утреннюю записку Костовича и реакцию Кузьминичны. Громов смеялся так, что едва не расплескал чай, но быстро успокоился и посерьёзнел.

— Пятнадцать тысяч, Пётр Ильич, — вернулась я к письму. — А не мало ли? Кто-то скупил векселей на девять тысяч, платил маклерам премии за молчание, нанял вам в противники Аренского через контору Клейста. Такие деньги на ветер не бросают, стало быть, и на мотор у них отложена значительная сумма.

— Согласен, — кивнул Громов. — Запросим пятнадцать, сойдёмся тысячах на двенадцати: векселя зачтутся в цену целиком, а тысячи две-три сверх зачёта покупатель доплатит живыми деньгами, и доплата эта Костовича, ведь мотор — его собственность. Из неё Огнеслав Степанович рассчитается с Аверьянычем и прочей мелочью да вернёт товариществу наёмную плату за неистёкший срок, вот вам и деньги на младшего.

— Отчего же не запросить двадцать пять? — да уж, жадность никого ещё до добра не доводила, но и не уточнить я не могла.

— Вы же сами всё прекрасно понимаете… За ржавый лом столько не просят, — уголки губ собеседника приподнялись, в глазах сверкнула хитринка. Так непривычно было видеть Петра… озорным, что ли. — Покупатель наш пока уверен, что имеет дело с упрямой барышней, которая цепляется за это железо из-за своих амбициозных мечтаний сделать машину. Пусть и дальше так считает. А запросим двадцать пять — он задумается и решит, что проще выкрасть или отнять силой.

— Хорошо, пусть остаётся пятнадцать, — легко согласилась я. — Нападения и диверсии на производстве — последнее, что мне нужно.

Громов кивнул и поднялся.

— Пойду я, Александра Николаевна, поздно уже, вам отдыхать надобно.

Я тоже встала:

— До завтра, Пётр Ильич, — улыбнулась я ему на прощание.

Мужчина кивнул и пошёл к двери, взявшись за дверную ручку, обернулся ко мне:

— Да, чуть не забыл. Контора Штрауса разговорилась. Особняк на Миллионной снимает Люсьен Вернье, состоит при французском посольстве. Числится по торговой части, жалованье получает такое, что торговой частью не объяснишь, наём оплачен на год вперёд, золотом. В городе с осени.

— С осени, — повторила я. Осенью же, по словам деда-сторожа, к мотору в Рыбацкое приезжал некто в первый раз. — Пётр Ильич, а ведь это значит…

— Да, именно он нанял Клейста и Аренского. И имейте в виду, этот Вернье тратит не свои кровные. Против нас не купец и не аферист. Против нас, судя по всему, французская казна… Впрочем, нашего плана это знание никак не меняет, — успокаивающе добавил Громов. — Но вам и вашим людям надо быть всегда настороже.

Проводив его, я постояла у окна. Фонарщик на той стороне тянул лестницу к столбу, снег под фонарём отливал жёлтым. Люсьен Вернье. Имя как имя, будто из французского романа. Отчего же от него так тянет холодом?

Телеграмму принесли перед самым ужином.

«Дела кончены. К твоему дню поспею. Обнимаю. Дядя Михаил».

— Едет, — я протянула бланк няне, и та, прочитав, просияла.

— Батюшки, едет! Это же комнаты ему готовить, перины перетряхнуть, Прасковье сказать про кулебяку… Уверена, барин с подарком для любимой племянницы заявится. Сибирский какой-нибудь. Соболя, может статься.

Я покачала головой, улыбаясь. Саша, то есть я, родилась десятого марта, в целом осталось совсем немного. Наверное, нужно позвать гостей, как-то отметить. Но пока я не хотела об этом думать. Потом спрошу у подруг, как правильно всё организовать.

Мотя уже строила планы на дядин приезд, начав обсуждать их с Дуняшей. Настя носила блюда, и под этот домашний гул имя Вернье понемногу теряло свой холод. Пусть француз видит во мне молодую женщину, безрассудно сорящую деньгами для своего бюро. Он точно пришлёт шпионов под видом потенциальных клиентов, чтобы подслушивали, наводили справки. На этот случай мои люди уже получили необходимые инструкции, как себя вести и что обо мне говорить всем особо интересующимся.

Губы сами собой изогнулись в предвкушающей усмешке.

Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!

Глава 15

Интерлюдия

По парадной лестнице института Белелюбский шагал через ступень, и Ратманов с рукой, которая всё ещё была на перевязи, с трудом за ним поспевал.

— Да не частите вы так, Николай Аполлонович! Герсеванов у себя до четырёх, никуда он не денется.

— Не могу медленнее, душа горит, — Белелюбский перехватил толстую папку поудобнее. — Я с этими бумагами третью ночь толком не сплю. Перечитываю на сон грядущий, и всякий раз нахожу, чем ещё удивиться.

В приёмной их не продержали и пяти минут. Кабинет директора был угловой, в два окна; по стенам висели чертежи молов и волноломов, на шкафу под стеклянным колпаком стояла модель маяка. Михаил Николаевич Герсеванов был сухощав, с прямой спиной и седой бородой клином. Он вышел навстречу и указал гостям на кресла.

— Николай Аполлонович. Андрей Львович, а вас каким ветром к путейцам занесло? Садитесь, господа. По лицам вижу, разговор будет не о смете на дрова, — тонкие губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Не о смете, — Белелюбский положил на стол папку, а поверх неё два конверта. — Прошение в Совет, Михаил Николаевич. При нём письмо Кербедза и подписи: моя, Андрея Львовича, Звонарёва Бориса Елизаровича и ещё четырёх членов инженерного собрания.

— Кербедз написал письмо? Хах! — директор взял конверт и взвесил его на ладони. — Стало быть, дело нешуточное, — практически сразу посерьёзнел он.