Опережая время - Айлин Лин

Он по очереди вскрыл конверты, прочитал. В итоге, положив на стол письмо Кербедза, задумчиво посмотрел на посетителей.

— Испытание на звание особым порядком. Для девицы двадцати лет… Господа, я вас обоих знаю четверть века и потому спрошу без насмешки: вы в полном ли здравии?

— В полнейшем, — Ратманов резко подался вперёд. — Вы папку откройте, Михаил Николаевич. Во-от эту папку. А после уже спрашивайте про здравие.

Герсеванов, скептически покачав головой, всё же развязал тесёмки.

Сверху лежала формула, с выводом и поверочными расчётами. Про неё он, разумеется, слышал — о ней гудело всё инженерное собрание, — но самих выкладок до сего дня не видел. Читал, не спеша, ведя по строкам указательным пальцем, а на третьем листе потянулся за карандашом.

— Погодите-ка… Совместная работа железа и бетона единым сечением. Коэффициент сцепления выведен, а не назначен по произволу. — Он постучал карандашом по столбцу цифр. — Кто пересчитывал?

— Я, и не один раз, — отозвался Андрей Львович. — Кербедз тоже считал. Сходится до последнего знака.

Директор отложил формулу в сторону и потянулся к привилегии на чертёжный прибор с приложенным рисунком; затем ознакомился с заключением по мосту у Смольного; изучил проекты двух лечебниц Морозовой с веерными корпусами и несгораемым перекрытием над операционной. Он листал, и брови его поднимались всё выше.

— Это всё… один человек? Барышня без соответствующего образования?

— Да, всё это Александра Оболенская, — подтвердил Белелюбский, с трудом скрывая удовольствие от вида растерянности на лице директора. — Листайте до конца, Михаил Николаевич. Самое любопытное я положил вниз.

Под ворохом бумаг лежала докладная записка: программа испытаний цементных растворов в морской воде. Герсеванов прочёл заголовок и ошеломлённо замер.

— Постойте, господа, — пробормотал он севшим голосом. — Это же… Я об эту стену двадцать лет бьюсь. Кронштадт, Либава, все наши молы. Кладка на лучшем портланде за двадцать лет обращается в решето, комиссии пишут друг другу отношения, а ответа нет ни у кого.

— Александра Николаевна предложила нам эксперимент, — хмыкнул Ратманов. — Вы дальше-то почитайте, и всё станет ясно.

Директор кивнул и вернулся к документу. Настолько увлёкся, что сам не заметил, как поднялся и, обогнув стол, принялся ходить туда-сюда. Дочитав, аккуратно сложил листы на край стола и долго смотрел перед собой невидящим взором.

— Двадцать лет девице…

— Двадцать, — эхом повторил Белелюбский. — В марте будет двадцать один.

— И тем не менее… — покачал головой Герсеванов. — Я в двадцать умел прилично вычертить разве что редут и мечтал о первом чине… Вот вы, Николай Аполлонович, человек недоверчивый. Вы её сами видели?

— Видел, и не просто видел, — Белелюбский усмехнулся в бороду. — Я, грешным делом, пытался вывести её подсказчика на чистую воду. Три часа гонял по всем статьям: помол, песок, затворка, пресс. Подсунул задачу с неверной посылкой — и знаете, что она сделала? Пересчитала и прямо мне заявила, мол, у вас в условии ошибка, при таком водяном отношении кубик не наберёт и половины крепости. А на два прямых вопроса ответила «не знаю, для того и опыты». Понимаете, Михаил Николаевич? «Не знаю»! Я этих слов от иных инженеров с дипломом годами добиться не могу. Откуда что взялось в её голове — не спрашивайте, сам уразуметь никак не могу. Барышня — самородок, гений, если хотите.

— А я повторюсь: порода и труд, — вставил Ратманов. — Отец её был путеец, Николай Оболенский, вы его, Михаил Николаевич, должны помнить по изысканиям. И вот ещё что я вам скажу, а вы как хотите. Я сорок лет смотрю, как люди считают. И Александра Николаевна считает не по учебнику, а от устройства вещи. Она природный инженер.

— Тогда ответьте мне вот на что, — Герсеванов придавил левой ладонью папку, — барышня, сказывают, домами занимается, мебелью, лечебницами. Ей бы в Академию художеств, к архитекторам. Отчего вы её ведёте к нам, путейцам?

— Оттого что к художникам ей идти не с чем, — отрезал Ратманов. — А чтоб для неё сделали исключение, надобно небывалое по их части. Небывалое же у неё всё по нашей: формула, бетон, перекрытия. На то и делаем ставку.

— А нужно ей право подписи под всеми её проектами, — прибавил Белелюбский. — Звание инженера даёт его сполна: наши выпускники строят что угодно, от моста до больницы. Рисовать же фасады у неё в бюро есть кому.

— Мы ей всё это выложили как есть, — вздохнул Андрей Львович. — Она не против пройти экзамен на инженера.

— Что ж. Инженеров экзаменовать мы умеем, — покивал Герсеванов, и уголок его рта дрогнул в усмешке, затем он вернулся за стол. — Теперь послушайте меня, восторженные вы мои. Я директор казённого института. Надо мной министерство, подо мной Совет, и там и там довольно господ, которые за одно слово «девица» лягут костьми поперёк. Мне скажут: прецедент. Заявят как пить дать — сегодня одна, завтра десять.

— А вы им ответьте: и слава богу, — буркнул Ратманов.

— Андрей Львович…

— Молчу, молчу…

Директор побарабанил пальцами по лакированной столешнице, снова взял в руки письмо Кербедза. Второй раз читал помедленнее.

— Станислав Валерианович пишет: формула уже пошла по рукам и пойдёт дальше, с нами или без нас. Весь вопрос в том, чьим именем будет помечено первое издание — института или чужим, — деловито сложив письмо, хмыкнул: — Старик бьёт без промаха.

Посетители молча и терпеливо ждали вердикта.

— Вносите в Совет, — сдаваясь, решил Герсеванов. — Комиссию составим строжайшую, чтобы после ни одна душа не посмела предъявить, якобы это всё был цирк и «из снисхождения». Экзамен по всей программе, при членах Совета. Выдержит ваша протеже, звание её, и я первый подпишу представление.

— Выдержит, — вскинул подбородок Ратманов.

— Вот и посмотрим, — пожал плечами Михаил Николаевич. — Бумаги оставьте до понедельника. Программу опытов хочу перечесть ещё раз…

* * *

В особняке на Миллионной приёмный день начинался поздно. Хозяин дома любил поспать до обеда.

Не спеша, с удовольствием поев, Вернье приказал подать кофе в кабинет и уже там, устроившись в мягком кресле, закинув ногу на ногу и потягивая горьковато-пряный напиток, слушал доклад слуги, который стоял перед ним, вытянувшись в струнку и нервно комкая шапку.

— Были четыре раза,