Опережая время - Айлин Лин

Говорили, разумеется, о выставке.

— А ведь Александра Николаевна там встретила презанятного француза, — прощебетала Лиза, которой Маша уже всё пересказала. — Дипломата. Говорят, красавец!

Пётр, до того мирно толковавший с Ильёй Петровичем, поднял голову и нахмурился.

— Господин из посольства, — отозвалась я, накладывая себе спаржи. — Рассуждал о живописи.

— Все нынче рассуждают о живописи, — подхватил князь, и, промокнув усы салфеткой, понизил голос. — Особенно о последней работе Николая Николаевича Ге. Я ведь то полотно видел, господа. «Распятие» — это самое.

За столом стихло.

— И что же? — не выдержала Лиза. — Правда… страшное?

Роман Алексеевич помолчал, задумчиво посмотрел перед собой.

— Страшное, — проговорил он наконец. — Я две войны прошёл и всякое видал. В гостиной такому не место, тут спорить не о чем: за обедом на этакое смотреть нельзя. Но вот какая штука… Три дня прошло, а оно у меня перед глазами стоит. Другие картины я назавтра забываю, хоть трижды они прекрасны. А эту забыть всё никак не могу. Что это значит, не ведаю. Может, то и значит, что она пронизана настоящей, ничем не прикрытой болью…

— Папенька у нас тайный вольнодумец, — нежно поддела Маша.

— Я старик, которому многое теперь видится иначе, — вздохнул князь и потянулся за перепёлкой.

— Настоящая боль, как точно вы сказали, — негромко согласился Илья Петрович. — Я тоже эту картину посмотрел…

Я молчала и думала о том, где окажется этот холст совсем скоро…

Разговор, послушный неписаным законам застолья, свернул с опасной темы на Пасху: кто где говеет, у кого куличи лучше — у Филиппова или у своего повара, и скоро ли вскроется Нева. От Пасхи рукой подать было до Красной горки, и Маша, разрумянившись, принялась делиться свадебными хлопотами: Василий торопит, Зина, слава богу, поправляется, а всё благодаря доктору Верещагину, который творит чудеса.

— А после Красной горки и балы, — мечтательно протянула Лиза. — Целый пост без танцев — это же уму непостижимо! Я, маменька, на первом же балу…

— На первом же балу, как и на всех остальных, будешь вести себя прилично, поменьше болтовни, побольше скромности, не то окончательно всех женихов распугаешь, — отрезала её маменька, и все рассмеялись.

Потом настал час торта.

Его внесли на серебряном блюде, и я с тайным ожиданием наблюдала за лицами гостей. Восемь пропитавшихся коржей резались, как масло.

Софья Александровна, попробовав, замерла с вилочкой на весу.

— Александра Николаевна… Что это за чудо такое? — широко распахнула она глаза.

— Именинный торт, — ответила я. — По моему рецепту.

— Я должна… нет, я обязана иметь этот рецепт! — воскликнула княгиня и отправила в рот второй кусочек, зажмурилась от удовольствия, заулыбалась.

— Рецепт не отдам, секрет, — рассмеялась я, — а торт к любому вашему празднику пришлю, только за сутки предупредите.

Следом явилось мороженое в высоких вазочках. Гости притихли, лишь ложечки звякали о тонкий хрусталь.

Когда перешли в гостиную, я объявила игры.

Начали с буриме. Рифмы задавали хором и не без ехидства: «мороз — вопрос», «пирога — берега». Князь, отдуваясь, потел над листком дольше всех, потом встал и с выражением прочёл:

— Пускай в окно глядит мороз

И ставит жизнь нам свой вопрос,

Мы у чужого берега

Не спросим и пирога!

Стихи были ужасны, и успех имели громадный.

— Следующая игра ещё проще, дорогие гости. Я задаю вопрос и даю минуту на размышление, вот песочные часы. Отвечать можно всем. Кто разгадает, тому фант. Вопрос первый. Вообразите: вы в карете, на столике горит свеча. Кучер трогает, и карета катится вперёд. Куда отклонится пламя?

— Назад, знамо дело, — тут же откликнулся князь. — Как седока в подушки вжимает, так и пламя назад отбросит.

— Назад, — поддержала Анна Васильевна.

— А вот и посмотрим, — Маша сощурилась, изучая меня. — Раз Саша спрашивает, значит, с подвохом. Вперёд?

— Отчего же вперёд⁈ — возмутился князь. — А вы что молчите, Пётр Ильич?

— Жду, когда стороны выскажутся, — сдержанно отозвался Пётр.

Песок в часах истёк, и я объяснила: воздух в карете — тоже седок, только грузный; при разгоне он, как и мы, подаётся назад, сбивается позади плотнее, и лёгкому пламени остаётся податься вперёд, где просторнее, где воздух реже.

— Позвольте, это надобно проверить, — Роман Алексеевич загорелся, как гимназист. — Марья! Едем завтра кататься со свечой. Если Александра Николаевна права, я… я съем свой цилиндр.

— Готовьте горчицу, князь, — посоветовала я под общий хохот.

Второй вопрос: отчего зимой окна замерзают узорами снизу вверх, а не сверху вниз, — разгадала, ко всеобщему изумлению, Наталья Кирилловна, и фант, шёлковую закладку, приняла так, будто это орден.

А потом Маша раскрыла свою нотную папку, и я села за рояль.

Мы сговорились ещё на той неделе: она услышала у меня две «приснившиеся» песни, загорелась и выпросила слова, чтобы выучить. Голос у Маши был поставленный, тёплое меццо.

Я заиграла, и Маша запела о пустых часах ожидания, о листве в облетевших садах, о людях, спешащих мимо по своим делам, — и о нежности, которой некому выказать. Пётр сидел в стороне, у книжного шкафа, и всё время, страшно меня смущая, пристально на меня смотрел, будто в комнате больше никого и не было…

Отзвучал последний аккорд, в гостиной воцарилась потрясённая тишина. Первой очнулась Софья Александровна.

— Откуда это, Мари? — выдохнула она. — Чьё?

— Сашино, — засияла Маша. — Ей песни снятся, представляете?

— Недурные у вас сны, Александра Николаевна, — медленно проговорил Долгоруков, при этом глядя в окно, о чём-то глубоко задумавшись…

Гости разъехались после семи вечера. Громовы покинули дом последними. Анна Васильевна расцеловала меня в обе щёки и шепнула, что будет рада видеть меня на их пятничном обеде.

— Спасибо за нынешний вечер, Александра Николаевна, — Пётр склонился над моей рукой, коснувшись её губами едва ощутимо.

Дом затих не сразу: ещё гремела посудой кухня, Мотя с Настей обсуждали в столовой платье Софьи Александровны. Я же пошла к себе, но не успела войти в комнату, как со двора до меня донёсся многоголосый собачий лай, скрип полозьев и множество голосов.

Сердце подпрыгнуло к самому горлу, затем ухнуло назад и забилось в два раза быстрее.

Неужели дядя Миша приехал⁈

Я