Опережая время - Айлин Лин

выскочила в переднюю, схватила шубу и, надевая её на ходу, сбежала на первый этаж. Парфён распахнул передо мной входную дверь, и в дом ворвался морозный воздух, а с ним — гомон, конское фырканье, звон упряжи.

Двор был полон. Трое больших саней и ещё двое розвальней с поклажей теснились у ворот, между ними ходили незнакомые люди в тулупах, а вдоль забора, натягивая привязи, гудела в добрый десяток глоток мохнатая, заиндевелая свора. И посреди всего этого, спиной ко мне, распоряжался высокий человек в дорожной дохе.

— Дядя! — крикнула я, замирая на верхней ступеньке парадного крыльца.

Мужчина тут же обернулся. Борода в инее, щёки алые от холода, а глаза — родные, тёплые и смеющиеся.

— Сашенька!

Я буквально слетела с лестницы, не чуя земли под ногами, и с размаху уткнулась в мёрзлую доху, в нос тут же ударила смесь запахов дыма и мороза. Дядины руки бережно сомкнулись у меня на спине.

— Ну, ну… — тихо смеясь, бормотал он мне в макушку. — Доехал ведь. Жив, здоров. И на день твой поспел. Я тебе обещал же? Вот и поспел, пусть и к вечеру, но всё ж…

— Поспел, — я подняла к нему лицо и рассмеялась. — Да ещё привёз вон сколько людей, целое войско!

— Войско, — согласился он с удовольствием. — Всё для твоей безопасности… Погоди-ка. Савватеев!

Кряжистый человек с военной выправкой поднёс большую корзину, накрытую клетчатым пледом. Дядя принял её и торжественно, обеими руками, передал мне.

— С днём рождения, Сашенька! Будь счастлива, родная.

Корзина оказалась неожиданно увесистой. Я откинула плед.

Со дна, из гнезда овчины, на меня смотрели два янтарных глаза. Тёмно-бурый щенок, лобастый, толстолапый, с медвежьими ушками, глядел снизу вверх серьёзно и вопросительно.

Я замерла, дыхание перехватило…

Щенок шумно вздохнул, привстал, упёрся лапами в плетёный борт и потянулся мордочкой к моему лицу.

У меня защипало в носу. В той жизни мне дарили многое. Но никогда ещё подарок не смотрел на меня вот так. И никогда у меня не было собаки.

— А как его зовут? — прошептала я, вынимая щенка из корзины и поднимая на уровень глаз. Лапы свесились, пузо доверчиво открылось миру. — Тяжёленький какой!

— Это девочка, — дядя любовался нами, спрятав улыбку в бороду. — Имя сама придумай. Ты теперь её хозяйка.

— Батюшки-светы! — ахнуло с крыльца. Мотя, выбежавшая на мороз в одном платье, с шалью на плечах, всплеснула руками. — Это что же за зверь такой? Это ж медведь! Сашенька, он же, как вырастет, тебя съест и не подавится!

— Не съест, — заверил дядя, коротко хохотнув. — Шаньгинской школы собака. Умнее иного человека.

Щенок, будто в подтверждение, лизнул меня в подбородок шершавым языком и завозился, устраиваясь у меня на руках основательно, по-хозяйски.

— Жучкой назови, — предложила Мотя, опасливо косясь на «медведя».

— Жучкой? — скептически вскинула брови я. — Нет, это имя нам точно не подходит, — я прижалась щекой к тёплому лбу. — Имя надо по характеру давать, потому спешить не буду, присмотрюсь.

Спохватившись, я обернулась к дому:

— Варя! Беги к Прасковье: людей с дороги кормить, всех, и чтоб горячего! Настя, самовар! Дядя, а куда же мы такую ораву… — растерянно поглядела в довольное лицо Михаила.

— Не волнуйся, — ответил он, глаза его смеялись. — Людьми я сам займусь. Обузой тебе никто не будет, Сашенька, слово даю. А вот накормить с дороги — это ты верно.

Народ потянулся в людскую, собак Савватеев разводил по двору, а мы с дядей поднялись в дом. Уже в передней, когда Настя принимала доху, я спохватилась:

— А Прокофий Игнатьевич где же? Я думала, он с тобой вернётся.

— Остался, — дядя развёл руками. — Родители у него в Иркутске, старики совсем, отец почти не встаёт. Он при них будет. Просил тебе кланяться и передать, что за тебя молится. Ты у него, Сашенька, в большом почёте.

Щенок у меня на руках зевнул во всю розовую пасть и прикрыл красивые глазёнки, собираясь вздремнуть.

* * *

Дорогие друзья! А хотите четвёртый том о жизни Сашеньки? ;)

Глава 17

Ших-ших-ших.

Ших-ших.

И ещё раз.

Я лениво открыла глаза и нашла источник шума. По полу спальни, наискось перечёркнутому жёлтой полосой солнечного света, который пробился в приоткрытую штору, катался мой тёмно-бурый плюшевый подарок в обнимку с маленькой подушкой, стащенной с кресла. Щенок валил добычу на «лопатки», трепал за угол, отскакивал, припадал на передние лапы — и всё это без единого рыка, только плотная ткань елозила по деревянному полу.

Тут щеночек замер, мотнул лобастой головой и вдруг звонко чихнул, вышло коротко и смешно, а после снова кинулся на бедную, уже местами порванную подушку.

Я лежала и смотрела, боясь шевельнуться и спугнуть это представление. Пылинки плясали в солнечном столбе, создавая волшебное мерцание. Я сместилась влево, и кровать едва слышно скрипнула, щенок тут же замер с подушкой в зубах и поглядел на меня поверх своей жертвы. Хвост неуверенно застучал по полу: а вдруг хозяйка тоже захочет поиграть?

— Доброе утро, разбойница, — я, с трудом сдерживая улыбку, села в постели. — А теперь послушай меня внимательно, — чуть-чуть строгости в голос, — вещи в этом доме портить нельзя, посему, пожалуйста, положи подушку на место.

Щенок склонил голову набок, потом на другой. В янтарных глазах шла напряжённая работа мысли. Секунду мы смотрели друг на друга, затем эта замечательная кроха вздохнула, вот ей-богу! совершенно по-человечески, и, взяв зубами подушку поудобнее, потащила через всю комнату к креслу. Доволокла, положила у ножки, села рядом и посмотрела на меня: так?

— Почти, — я не выдержала и рассмеялась. — Будем считать, зачёт.

За завтраком дядя, наблюдая, как мохнатое чудо деловито обходит столовую, обнюхивая все углы и мебель, покачал головой:

— Ишь, обживается… Имя-то придумала?

— Ещё нет, — отозвалась я. — Пока ни одно, так сказать, не село.

— Найда, — предложила Мотя, внося поднос с тарелками, полными ароматной каши. — Или Белка.

— Какая же она Белка? — оскорбился за собаку дядя. — Ты на лапы её погляди, а ведь она ещё расти будет, как ударит — мало не покажется! Тут имя нужно с весом.

Мотя поставила поднос и отступила к двери, не сводя глаз