Опережая время - Айлин Лин

— У бурят таких зовут по масти, — задумчиво протянул дядя, беря ложку. — Хара — чёрная. Шара — рыжая. А эта у нас…

Он наклонился, взял щенка под грудь и повернул к свету.

— Бурая… Хурин, — заключил он и опустил собаку на пол.

— Хурин? — попробовала я вслух, но поморщилась: — Нет, не звучит.

— Р-ряф! — согласился со мной щенок.

— Дуняша вчера предложила назвать Малашкой, — вставила Мотя.

— Малашка — это кошке, — хмыкнул дядя.

Щенок тем временем нашёл кисть скатерти и потянул. Я успела перехватить, не дав чашке грохнуться на пол.

— Я вот что думаю, — дядя придвинул к себе тарелку. — Ты её на стройку будешь брать?

— Да.

— Тогда имя должно быть такое, чтоб, крикнув, его через шум слышно было. Два слога, на «а» кончается, и чтоб первый громкий. Как тебе Айна?

— Айна… — повторила я, растягивая гласные. — Неплохо. Но всё равно немного не то, — отрицательно покачала головой я и посмотрела на щенка, который, будто понимая, что говорят о нём, уселся посреди столовой и с достоинством почесал задней лапой за ухом, при этом чуть не опрокинувшись.

* * *

Выехали в десятом часу, в первой карете устроились мы с дядей, во второй Макар, дядька Прохор и Савватеев с двумя молодыми псами, а в третьей ехал несгораемый шкаф работы Сан-Галли, купленный ещё на прошлой неделе и ждавший своего часа в каретном сарае. То, что Костович хранил все свои бумаги в сундуке, пусть и под замком, было как минимум несерьёзно.

— Стало быть, исправное литейное заведение? — проговорил дядя Михаил одобрительно.

— Да, всё есть и всё работает, — подтвердила я. — Костович футеровку перебрал, на той неделе первый пробный чугун лили.

— Неплохо, неплохо, — покивал дядя.

На заводе нас встретил дым котельной трубы, звон железа из главного корпуса и сам Костович в фартуке поверх тёплой рубахи с закатанными рукавами, с чёрными по локоть руками.

— Александра Николаевна! — воскликнул он, завидев меня. — А я вам с утра записку отправил, разминулись, стало быть, — он вытер ладони о фартук. — А мы тут закончили, вчера к ночи последний шаблон сняли. Так что мотор можно продавать хоть завтра.

— Значит, продадим, — кивнула я, чувствуя, как внутри отпускает натянутая до предела пружина. Тут подошёл дядя, и Костович, поздоровавшись с ним, повёл рукой к корпусу:

— Пройдёмте, Михаил Константинович, хозяйство покажу.

— Успеется, Огнеслав Степанович, — дядя обернулся к экипажам. — Я тут вам подспорье привёз. Знакомьтесь.

Савватеев вывел из кареты двух молодых серо-бурых, с медвежьими головами псов, которые послушно встали у его ног.

— Ефим Прохорович Савватеев, — дядя представил мужчину громко, так, чтобы было слышно всем моим работникам. — Унтер-офицер в отставке, двадцать два года службы, Георгий за Плевну. С нынешнего дня при заводе за старшего по караулу.

Костович вытер руки о фартук и шагнул навстречу.

— Огнеслав Степанович, — представился он. — Здешний, так сказать, виновник.

— Наслышан, — Савватеев крепко пожал ему руку. — Мне про вас Михаил Константинович рассказывал.

— И что же сказывал? — добродушно улыбнулся изобретатель.

— Что человек вы дюже талантливый, умнейшая голова! — серьёзно заявил Ефим.

Костович польщённо разрумянился, улыбка расцвела на его худом лице.

— Слушайте сюда! — снова взял слово Оболенский. — Ефим Прохорович — человек не заводской, у вас под ногами путаться не станет. Но что до входа-выхода, знайте, отныне его слово главное! Скажет ночью со двора не ходить, значит, никуда не пойдёте, скажет лечь и не шевелиться, обязаны исполнить в точности.

Савватеев кивнул и добавил:

— Это Буран и Гром, — и тронул ближнего пса за загривок. — Оба караульной выучки, днём будут на привязи у ворот, а ночью свободно гулять по двору. А сейчас дайте им вас обнюхать, чтобы вы стали для них своими.

— Кусаются? — уточнил один из литейщиков, разглядывая псов с почтительного расстояния.

— Своих никогда не тронут без моего приказа. Чужого у ворот обгавкают, а кто через забор полезет, тому, считай, крупно не повезло.

Народ понимающе переглянулся, действительно, если такая туша с острыми клыками тебя возьмёт — пиши пропало. Костович смотрел на псов с уважением. Буран, решив что-то своё, подошёл к нему, обстоятельно обнюхал фартук и грязные руки, затем деловито потрусил дальше. Старик сторож, наблюдавший от крыльца, перекрестился, опасливо косясь на новую четвероногую охрану. Пока Савватеев обходил с собаками двор, показывая им границы владений, Костович увёл нас в цех. Дядя шёл вдоль верстаков, довольно оглядываясь. Инженером он не был, но купцом был превосходным, и я видела, как он про себя считает будущую прибыль.

— Сашенька, а давай я куплю тебе этот заводик? — проговорил он наконец, повернувшись ко мне. — Незачем на аренду тратиться. Место хорошее, добротное, оно тебе ещё крепко послужит, вот увидишь.

— Не надо, — поспешно отказалась я, — я и без того должна вам большую сумму. Сама куплю, дайте только срок.

Тем временем дядька Прохор, каменщик, приехавший с нами, уже вошёл в здание и выкладывал раствором заранее присмотренную нишу в капитальной стене конторки. Сейф внесли четверо крепких мужиков, кряхтя и поминая всех святых, вдвинули в гнездо, выверили по отвесу. Осталось лишь всё это дело замуровать, как следует обшить доской вровень со стеной и приставить полку с конторскими книгами, чтобы никто чужой глазами лишний раз не цеплялся.

Ключей было всего два, один из них я протянула Костовичу.

— Спасибо, Александра Николаевна, теперь можно не бояться ни сырости, ни крыс. Будут мои чертежи в целости. Считайте, вы моим дневникам доходный дом выстроили. Несгораемый, — рассмеялся мужчина. Я улыбнулась в ответ, было приятно видеть его в приподнятом настроении, в последнее время Огнеслав Степанович меньше хмурился, тёмные круги под глазами почти исчезли, а глаза заблестели. Он снова начал мечтать. Жизнь без мечты пуста, сколько раз я убеждалась в этом, не счесть…

Оставив Костовича творить, мы поехали домой, но путь взяли вдоль реки. В приоткрытое окно кареты залетал прохладный ветерок, неся на своих призрачных крыльях ароматы талой воды и печного дыма. Стройку увидели издалека. Тепляки за зиму просели, тёс на них покоробило, и стояли они теперь