Опережая время - Айлин Лин

— Складно, — согласился он. — Но что-то меня всё же смущает, Роберт Фёдорович. Эта барышня, помяните моё слово, станет отвечать медленно и будет торговаться за каждый гвоздь… — он небрежно бросил доклад на столик. — Впрочем, пусть её. Торг нам на руку: пока говорят — не воюют. Отвечайте через Аренского, цену дайте низкую, обидную. Посмотрим, как быстро она вспылит и как быстро остынет: по этому узнаётся, насколько человеку нужны деньги.

Клейст сделал пометку в записной книжке. Вернье прошёлся по кабинету, остановился у карты, где серой лентой изгибалась Нева.

— И вот ещё что. Раз уж графиня завела мебельную мануфактуру… Обен давно жалуется, что ему не на что тратить моё жалованье. Пусть закажет у Оболенской кабинет, этот их знаменитый шкаф в стене, стол, что нынче в моде у русских. Заказчик с тугим кошельком вхож всюду: в контору, в мастерскую, в разговоры приказчиков… Пусть наши слушают внимательно, любая деталь, даже самая незначительная, может стать для нас бесценным сведением.

— Сделаем, — Роберт записал и это, а про себя отметил, что француз при всей его вальяжности не упускает ничего. — Что-нибудь ещё?

Вернье помолчал, глядя на карту, потом коснулся пальцем точки за Невской заставой.

— Да. Пошлите надёжного человека взглянуть на это заведение Ерофеева. Внутрь заходить не нужно, боже упаси, пусть с улицы посмотрит на ворота, забор, каков из себя сторож, когда возят уголь и когда гасят огни. Торг торгом, Роберт Фёдорович, но до вскрытия Невы осталось пять недель. Я привык иметь запасной план.

Глава 14

Интерлюдия

В литейном заведении Ерофеева топили оба горна и железную печь при конторке, и всё равно к ночи по углам цеха намерзал иней. Костович и его помощники, нанятые Александрой, работали не покладая рук. Старый мотор лежал на трёх верстаках разъятый, как туша на бойне. Двое механиков заканчивали обмер шатунов — один диктовал размеры, второй записывал в ведомость и повторял каждое число вслух.

— Семь и три четверти…

— Есть семь и три четверти.

Ведомости у механиков были у каждого свои, и работали они по разным углам цеха. Так распорядилась графиня, и Костович, поворчав для порядка, признал её правоту: один снимает цилиндры, другой шатуны, ведомости к вечеру сдаются ему и запираются в сундук, и ни в одной голове, кроме его собственной, нет цельной картины. Обидно для хороших работников, зато спокойно для дела, поскольку времена нынче такие, что спокойствие дороже обид.

Огнеслав Степанович слушал перекличку вполуха. Перед ним на конторке лежали его старые тетради, и всякий раз при взгляде на них настроение его делалось чернее сажи. Семь лет в сыром помещении, где ему пришлось работать, даром не прошли: крайние страницы сопрели, чернила по сырости расплылись лиловыми облаками, а листы с регулировочными таблицами слиплись в единый ком, и при попытке разнять их бумага сходила слоями. Вот таблица подачи керосина по оборотам — половины столбца нет. Вот углы опережения вспышки для холодного и прогретого хода — цифры размыты.

Он тогда, в восемьдесят седьмом, вымерял эти таблицы четыре месяца, по искре и звуку, даже по цвету выхлопа. Моложе был, энергии поболе, чем сейчас, он буквально ночевал у мотора. Если бы его записи не испортила сырость, не пришлось бы делать обмеры, тратить на эту возню драгоценное время, но что есть, с тем и работаем.

Костович отодвинул свои тетради, набил трубку и закурил. Не спеша встал и прошёлся вдоль верстаков, дымя и прикидывая. Покупатели получат мотор, Александра хочет отдать его с поломкой, но… И тут вторая мысль догнала первую, и от неё Огнеслав Степанович засмеялся в голос, так что механики обернулись.

— Работайте, работайте, — весело махнул он рукой.

Сердце его двигателя — не цилиндры и не вал, это всякий кузнец отольёт. Сердце — испаритель. Керосин не бензин, сам гореть не рвётся: его надо прогреть, распылить, провести через лабиринт каналов, где он смешается с воздухом в правильной пропорции. Весь секрет в геометрии этого лабиринта, в перегородках и сечениях, которые он рассчитывал и перепаивал одиннадцать раз. Снаружи — закопчённая медная коробка. Внутри — одиннадцать лет его жизни.

Так вот. Коробок будет две.

Ночью, когда механики ушли на постой, Костович остался в цеху один. Достал листы красной меди и разметил второй испаритель. Сперва хотел сделать просто копию на слабом припое, и практически сразу отбросил эту мысль, не дочертив первого канала. Копия есть копия: попадись она терпеливому человеку, который не станет гнать мотор, а первым делом аккуратно распаяет коробку и обмерит нутро, — и пиши-пропало. Нет, рисковать никак нельзя.

Почесав макушку, рассудил иначе: снаружи двойник повторял старый испаритель до последней заклёпки, до вмятины на боку, которую Костович любовно воспроизвёл молотком. Внутри же всё было «почти так»: перегородки сдвинуты на полдюйма, сечения каналов другие, жиклёры рассверлены щедрее — геометрия разумная на вид, грамотная, такую не стыдно показать инженеру. Только мотор с ней будет пить керосин вдвое и тянуть вполсилы. На короткой приёмке, на малом ходу, этого не увидит никто: на малой тяге керосин прощает многое. А кто вздумает копировать — скопирует пустышку, и год будет ломать голову, отчего снятый до волоска мотор не желает повторяться.

Это был первый «подарок» врагам. Второй он навесил припоем: перегородки настоящего испарителя сидели на твёрдом медном, что держит до белого каления, в двойнике те же перегородки легли на третник, мягкий оловянный припой, каким лудят самовары. Третник плывёт при двухстах тридцати градусах.

Расчёт выходил простой, как капкан. Без его таблиц мотор станет чихать и терять силу, и покупатели сделают то, что делают все нетерпеливые люди на свете, — керосина дадут пощедрее и погонят обороты. Смесь пойдёт богатая, горячая. Испаритель раскалится, олово потечёт по каналам, перегородки оторвутся и осядут, лабиринт сомкнётся — и первая же обратная вспышка спечёт медную утробу в сплошной ком. Дыму будет на весь двор. А в оплавленном ломе не сыщет геометрии даже господь бог.

Терпеливые перечертят обман, а нетерпеливые получат лом. В обоих случаях они с Оболенской будут не при делах, потому что продали работающий механизм. А уж как он повёл себя на испытаниях, не их проблемы.

Старый мотор, семь лет гнивший в сарае, умрёт на испытаниях от старости — о чём, кстати, имеется опись, составленная их же поверенным.

Настоящий же испаритель останется дома.

Остаток ночи он просидел над чистым листом. Для