Опережая время - Айлин Лин

— Спрашивайте как инженера, Станислав Валерианович, — ответила я, садясь. — Студенткой мне не бывать.

Он добродушно хмыкнул:

— Что же, извольте. Балка лежит на двух опорах, груз распределён ровно по всей длине. Где у неё опаснейшее сечение?

— Не отвечу, пока не узнаю, что у неё с концами. Одно дело, если она просто лежит на опорах, как доска на двух табуретках. И совсем другое, если концы наглухо замурованы в стену.

— Вот как? Что же, пусть просто лежит.

— Тогда посередине. Концы свободны, вся тяжесть выгибает её в самой серёдке, там она и переломится.

— А если концы в стену заделаны? — прищурился старик.

— Тогда у самой стены. Кладка не даёт концам шевельнуться, и весь излом приходится на место заделки. И груза выдержит почти вдвое больше, чем лежащая свободно.

— Вдвое? — Кербедз насупился. — Отчего же вдвое, барышня? Полтора. Извольте пересчитать.

Я прикусила язык. Он считал по упругости, и по его счёту выходило ровно в полтора. А то, что балка перед изломом ещё поработает, перераспределит усилия и вытянет едва не вдвое, — это знание будущего.

— В полтора, — согласилась я, нисколько не смутившись. — Прошу простить, увлеклась.

— Увлеклась, — проворчал он. — Занятно, однако, в какую сторону вы увлекаетесь. Иной приврёт в запас, для спокойствия, а вы в работу материала… Хех. Кто вас этому научил?

— Жизнь, Станислав Валерианович. В ней тоже всё зависит от того, на что опираешься.

— О как, — приподнял седые брови он. — Ладно, идёмте дальше, барышня… Отчего солдатам на мосту командуют сбить ногу? Рота весит меньше гружёного обоза, обозу же ехать никто не запрещает.

— Оттого что страшен мосту не вес, а мерность шага, — пожала плечами я. — У всякого пролёта есть свой такт качания, и если солдатский шаг попадёт в этот такт, то каждый новый толчок станет подливать в раскачку. И тогда из малой силы может вырасти большая беда. Обоз же бьёт в настил вразнобой, его толчки спорят друг с другом и сами себя гасят, оттого он и не страшен.

В кабинете ненадолго воцарилась тишина. Взяв снова карандаш в руку, Станислав Валерианович медленно заговорил:

— Анжер. Пятидесятый год, цепной мост, батальон. Мне было всего сорок… Скажите, Александра Николаевна, откуда вы знаете про такт пролёта?

— Отец рассказывал. А ещё я в детстве качалась на качелях и хорошо запомнила: раскачать их можно небольшим усилием, если толкать вовремя.

— Качели! — он коротко хрипло рассмеялся. — Извольте: вся динамика сооружений на детских качелях. Хорошо. Теперь скажите мне, мороз мосту друг или враг?

— Смотря какому мосту и в какое время года, — я позволила себе улыбнуться, старик мне, как и вопросы, нравился всё больше. — Если стройка идёт зимой, то мороз — первый помощник: основание смёрзлось, и подвоз по льду обойдётся вдвое дешевле летнего. Готовому же мосту от него и польза, и вред разом. Железо на стуже делается крепче на разрыв, но хрупче на удар, о чём каждую зиму напоминают изломы рельсов. Лёд в подвижку давит на быки, потому перед ними и ставят ледорезы. Да и сама смена тепла и стужи не проходит даром: пролёт то удлиняется, то укорачивается, и чтобы мост мог двигаться, не ломая себя, на опоры кладут катки. Так что я отвечу вам так: мороз мосту не друг и не враг, он условие задачи, которое принимают в расчёт.

— Условие задачи… Эк вы красиво завернули, — повторил Кербедз, пошамкав губами. Снял верхние очки и посмотрел на меня уже куда благосклоннее. — И последнее по железу. Каков правильный запас прочности? Двойной? Тройной?

Поразмыслив с полминуты, ответила:

— Мне думается, запас прочности — это мера нашего незнания. Там, где нагрузки точно известны, материал испытан, а работа проверенная, довольно и малого запаса. А где начинаются потёмки — усталость железа, раковины в отливке, чужая небрежность или непроверенный грунт, — там запас кладут щедрее. Но и брать его с избытком не годится: лишнее железо стоит лишних денег, а тяжёлый мост сам для себя первая нагрузка. Потому единого правильного числа нет и быть не может. Запас каждый раз свой, по мерке нашего незнания.

В этот раз Кербедз молчал ещё дольше, и я уже начала гадать, не сказала ли чего лишнего.

— Сорок лет, — устало вздохнул он наконец, — я говорю это молодым инженерам. Они почтительно кивают и всё равно делят всё на три, — старый инженер откинулся на спинку кресла и продолжил: — Ну-с, с железом разобрались, оставим его. Ответьте мне на другое, Александра Николаевна: зачем вам диплом? Заказчики к вам и без того в очередь стоят, деньги вы зарабатываете. Экзамен по особому порядку — это комиссия, а в ней найдутся господа, которые станут топить вас с превеликим удовольствием. Зачем вам это? Пощекотать нервы?

— Затем, что подпись на чертеже — это ответственность перед законом, — ответила я, не отводя глаз. — Сейчас за меня подписывает Борис Елизарович, человек честный и мне бесконечно дорогой, но строю-то я, и отвечать за построенное хочу сама, нести всю ответственность, не перекладывая на чужие плечи. Что же до господ из комиссии… пусть топят, вот увидите, я выплыву.

— А если вопросы зададут не по науке?

— Тогда рядом будете вы, Станислав Валерианович, полагаю, вы им не позволите.

И тут он громко от души рассмеялся, закашлялся, махнул рукой на моё движение помочь и, отдышавшись, позвонил в колокольчик. Через минуту лакей внёс чай.

— Дерзкая, — сообщил мне Кербедз с удовольствием, затем сделал глоток. — Отец ваш таким же был, царствие ему небесное. Толковый путеец, спорил со мной однажды до хрипоты о продольном профиле… Ладно. Экзамен мой вы, положим, выдержали. — Он взял со стола немецкий журнал и повернул ко мне. — Вот, посмотрите на эту задачку, я над ней давно сижу. Хочу, чтобы вы на примере увидели, каково инженеру жить с вопросом, на который нет ответа.

Я вся обратилась в слух.

— Бетон в морской воде, — Кербедз постучал пальцем по странице. — В Кронштадте иная кладка на добром портландском цементе за двадцать лет обращается в труху, море выедает её, как червь яблоко. А римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят в такой же морской воде — и хоть бы что