Опережая время - Айлин Лин

— Ну-с, сдаюсь. Кто автор? Рука опытная, школа отменная, экономия во всём — я бы сказал, кто-то из военных инженеров, из кронштадтских. Или немец? Признавайтесь, Станислав Валерианович, откуда выписали такого работника? Я его к себе в лабораторию возьму, не торгуясь.

— Возьмёте? — переспросил Кербедз с подозрительной кротостью. — Слово?

— Слово! У меня для дельных людей завсегда место найдётся.

Звонарёв издал странный звук — не то кашель, не то сдавленный смешок, — и уткнулся в чашку. Белелюбский недоумённо оглянулся на него, потом на ухмыляющегося в бороду Ратманова.

— Да что с вами, господа? — удивлённо покачал он головой.

Кербедз неторопливо вынул из-под пресс-папье первый лист и протянул через стол.

«Программа испытаній цементныхъ растворовъ въ морской водѣ. Составлена для механической лабораторіи Института инженеровъ путей сообщенія графиней Александрой Николаевной Оболенской».

Вслух прочёл Николай Аполлонович, крякнул ошеломлённо и поднял полные растерянности глаза на Кербедза.

— Шутить изволите?

— Николай Аполлонович…

— Нет, позвольте! — перебил тот и потряс листом. — Оболенская — это которая барышня с Васильевского? Чертёжное бюро, о котором нынче весь Петербург сплетничает? Девица двадцати лет⁈

— Она самая, — подтвердил Ратманов с нескрываемым удовольствием. — Формулу для расчёта бетона с железными прутьями, о которой вы наверняка слышали, — тоже она представила.

— Её отец — Николай Оболенский, путеец, царствие ему небесное, — вставил Звонарёв. — Я с ним много лет бок о бок прослужил. Порода, Николай Аполлонович. Порода и труд.

Белелюбский встал, прошёлся по кабинету от стола к окну, держа лист перед собой.

— Не верю, — объявил он наконец, замирая в центре помещения. — Не в бумагу не верю, бумага безупречна. Сомневаюсь, что барышня писала сама, без подсказчика. Тут знать надобно и о трассе, и о том, как море точит кронштадтскую кладку — об этом и инженеры не всякие слыхали, а она…

— А она лично объяснила, отчего римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят, — перебил Кербедз. — И средство назвала. И знаете, что прибавила? Что верить не нужно ни ей, ни книгам. Наделать кубиков, утопить на год у форта, а после испытать прессом. Я столько лет над этим вопросом бьюсь, Николай Аполлонович, а решения не видел.

В кабинете стало тихо. Белелюбский вернулся к столу, сел и аккуратно сложил листы.

— Пресс, стало быть… — проговорил он задумчиво. — Хорошо! Везите вашу графиню ко мне в лабораторию, господа. Я сам прогоню её по всем статьям, от помола до пресса, и подсказчика, буде он есть, выведу на чистую воду в четверть часа. Но если она устоит… — он прищурился, — если устоит, то слово моё вы слышали.

— И в Совете за неё стоять будете? — быстро уточнил Ратманов.

— Первым буду, — твёрдо ответил Николай Аполлонович.

— Вот за этим я тебя и звал, — Кербедз откинулся в кресле, довольный, как кот у тёплой печи с миской сметаны. — Чаю ещё, коллеги? Нам с вами теперь целый год в одной упряжке работать, так что берегите себя. Ешьте мёд, да чай с молоком пейте.

* * *

Мороз стоял такой, что дым из труб поднимался отвесными белыми столбами, а полозья визжали на снегу, как несмазанные петли. На заимку в пятнадцати верстах от Иркутска Михаил Константинович Оболенский приехал ближе к пяти вечера.

Дела свои он почти закончил, послезавтра его ждала дорога назад, в столицу. Ему было грустно расставаться с этой щедрой землёй и такими же людьми, но Сашеньку одну он оставить никак не мог.

Чайная торговля, четверть века кормившая дом Оболенских-иркутских, со всеми складами, обозами и конторой в городе, перешла к компаньону: бумаги подписали ещё на неделе, задаток лежал в банке. Сибирцев, забирая дело, просил уступить и людей — караульную команду с заимки, о которой по всему тракту ходила добрая слава. Михаил тогда только усмехнулся: дело продать можно, людей не продают. Люди сами решат.

Заимка встретила его утробным рыком из-за частокола. По жерди вдоль забора, гремя кольцом по проволоке, неслась тёмная мохнатая туша размером с доброго телёнка: бурятский волкодав, каких караванщики держат при обозах и чайных складах. За первым поспевал второй.

— Цыть, Аргал! Свои! — раздалось со двора, и рычание тут же оборвалось.

Аверьян Данилович Шаньгин стоял посреди утоптанного двора — кряжистый, седой как лунь, в распахнутом полушубке, простоволосый на этаком морозе. Вокруг него полукругом сидел молодняк: шесть лохматых зверей, — и не сводил с него полных обожания глаз. Лучшего собачьего заводчика не было от Кяхты до Красноярска: караульных псов шаньгинской выучки купцы ждали по два года и платили, не рядясь. Поодаль курили у крыльца двое из караульной команды: отставной унтер Савватеев, георгиевский кавалер, и охотник Ерёма, бивший белку в глаз с тридцати шагов.

— Здравствуй, Аверьян Данилыч, — Михаил спешился и передал повод подбежавшему парнишке. — Гляжу, школа твоя в полном ходу.

— Здравствуйте, Михаил Константинович, — Шаньгин осмотрел свой полукруг и негромко скомандовал: — Гуляй!

Молодняк брызнул в стороны, а старый Аргал остался лежать у частокола, положив башку на лапы и держа ворота одним глазом.

Мужчины пошли вдоль двора неспешно. Шаньгин говорил, по привычке склоняя к собеседнику правое ухо — левое ему ещё в молодости отбило ружьём на медвежьей охоте.

— Собака вранья не терпит, — говорил он, кивая на псов. — Человека обмануть можно, собаку — никогда. Оттого при карауле она первое дело. Гравий под окнами шаги скажет, колокол людей подымет, а собака чужого учует, когда он ещё за версту умышляет. Эти, — он повёл подбородком на волкодавов, — морозу не боятся, подкупа не знают, брехать зря не приучены. У ворот голос дадут, чтоб хозяин знал, что чужой пришёл. А вот коли кто-то красться будет да через забор полезет, тут уж без голоса, молчком возьмут.

Михаил слушал старика с лёгкой улыбкой на лице, любил Шаньгин рассказывать о своих псах, часто повторялся, но ему всё это было простительно и никто никогда его не перебивал.

— Дела свои завершил? — наконец-то сменил тему Аверьян Данилыч.

— Да, Сибирцеву всё сдал, послезавтра выезжаю.

— Точно насовсем?

— Да, Аверьян Данилыч. Сашенька моя там совсем одна. Буду ей опорой.

Шаньгин одобрительно покивал и замолчал.

— Восемь голов, что сговаривались, готовы? — первым нарушил возникшую тишину Оболенский.

— Готовы. Аргал, сука его и