Опережая время - Айлин Лин

Затем Фёдор занялся окном: подёргал створки, провёл ладонью вдоль притвора и поднёс к щели зажжённую свечу, и пламя легло набок.

— Рамы рассохлись, дует, — отметил он. — Но это мелочь, столяр за день подгонит и промажет. — Записал что-то в свою книжечку, смерил аршином простенок, откос, высоту от пола до подоконника.

За дверью послышались быстрые шаги, и в спальню вплыла Вера Платоновна, а следом Мотя с виноватым лицом человека, который не смог удержать периметр.

Хозяйка дома увидела отвёрнутые обои, исковырянную штукатурку, инженера на корточках перед её печью — и ахнула, широко раскрыв глаза.

— Стену!.. Стену ковыряют! Фёдор Иванович, голубчик, да что же это?..

— Маменька, — Зина взяла её под локоть, — Фёдор Иванович ничего не ломает. Он, как доктор, ищет проблему этого дома, чтобы её устранить.

— Вера Платоновна, — вздохнула я, теперь понимая, почему Зина не предупредила мать заранее, — мы сейчас сходим вниз, надобно поглядеть на дом снаружи, а после я всё вам подробно расскажу.

На набережную вышли втроём: я, Лидваль и Зина, с горлом, закутанным в два оборота тёплым шерстяным шарфом. Дворник Кузьма, вызванный лакеем, топтался рядом и косился на нас с опаской. Солнце стояло уже высоко, в его лучах наст на мостовой блестел полированной гладью. Мимо проехали дровни, гружённые сеном, лошадь шумно фыркала, без задора везя свою ношу.

— Извольте сюда, — Лидваль отвёл нас на десяток шагов от фасада и указал вверх.

«Отсюда» всё читалось как по писаному. Водосточная труба шла по стене правее Зининых окон, и на высоте второго этажа её колено разошлось на стыке — между звеньями чернела щель в два пальца. Рыжие потёки начинались ровно от этой щели и расходились по стене так, что накрывали простенок и оба окна. Выше, над карнизом, провис жёлоб, край его оторвался и торчал в сторону.

— Кузьма, — обернулась я к дворнику, — давно труба худая?

Дворник помялся, зачем-то стянул шапку и, скомкав её в руках, ответил:

— Годов пять, барыня. Я управляющему докладывал, ей-богу, докладывал. Он говорит: по осени справим. А по осени то одно, то другое…

— Пять лет, — повторила Зина медленно. — Столько лет я кашляю. А этот… управляющий всё твердил: все старые дома сырые, чего вы от меня хотите?

— Чего хотите? — нахмурилась я, недовольно поджав губы. — Уволить его хотим… Ладно, идёмте в тепло.

Мы зашагали обратно, и я, посмотрев на задумчивую Зину, поделилась мыслями:

— Считай, вода бежит не по трубе, а по стене. Кирпич воду впитывает, к морозам она в нём замерзает и буквально рвёт штукатурку, летом же стена не успевает просохнуть из-за тех же дождей. Изнутри топи не топи — без толку, пока снаружи поливает. Твоей комнате досталось сполна: и худая труба, и северная сторона, и глухой дымоход, и рассохшиеся рамы.

Зина остановилась и снова посмотрела вверх, на рыжину во всю стену, и плотно поджала губы.

В гостиной нас ждал накрытый к чаю стол. Вера Платоновна усадила всех, сама примостилась на краешке кресла и сложила руки, приготовившись слушать мои выводы.

— Дело поправимое, — начала я, и она облегчённо выдохнула. — Первое, что нужно сделать сейчас же, не откладывая: комнату топить и проветривать ежедневно, мебель от наружной стены отставить на аршин, зеркало перевесить, а к рамам позвать столяра. Жить там никому нельзя до самой осени. Второе: как сойдёт снег, пустить кровельщиков: жёлоб и трубу перебрать заново, колено заменить, кровлю над этим крылом проверить. Третье… Штукатурку в спальне отбить до кирпича, и не меньше трёх недель сушить стену жаровнями, и лишь потом штукатурить заново. И последнее — печник. Дымоход прочистить, вьюшки перебрать, под (прим. автора: это дно топки, нижняя кирпичная площадка, на которой горят дрова, отсюда «подовый хлеб», значит, испечённый прямо на поду) переложить. Если после всего этого углы зимой всё же будут стынуть, обошьём стену изнутри по рейкам, с воздушным зазором, но сдаётся мне, до этого не дойдёт.

— Смету составлю к четвергу, — вставил Лидваль. — По первому прикиду работа встанет рублей в четыреста, с материалом.

— Четыреста… — Вера Платоновна прижала дрожащие пальцы к губам. — Дорого больно… Что же, — она тряхнула головой и спокойнее добавила: — Пусть так, здоровье важнее. Александра Николаевна, — она повернулась ко мне, — голубушка, делайте, как считаете нужным.

— Дом у вас крепкий, Вера Платоновна, — улыбнулась я мягко. — Ему нужен уход, только и всего. Мастеров пришлю своих, проверенных, сделают всё отлично.

Лидваль откланялся — ему предстояло много работы, и я отпустила его в бюро. За столом стало по-домашнему: привезённые пироги пошли в ход, Вера Платоновна потчевала и рассказывала, какова Зиночка была в детстве. Зина закатывала глаза и просила маменьку пощадить гостей.

Посыльный явился, когда подали второй самовар. Лакей внёс на подносе узкий конверт:

— Из Клинического института, барышне Зинаиде Модестовне. Ответа ждут-с.

За столом стало тихо. Зина взяла конверт, я увидела, как побелели её губы от переживаний, представляю, какая буря взметнулась внутри неё! У меня самой сердце забилось чаще. Девушка, явно сдерживая нетерпение, сломала печать, развернула листок и быстро пробежала строчки глазами, затем аккуратно положила бумагу на стол, разгладив сгиб ногтем.

— Зиночка, — не выдержала Вера Платоновна, — да не томи же!

Зина перевела взгляд с натюрморта, висевшего на стене, на свою матушку, затем на записку и негромко зачитала:

— «Сударыня, мокрота ваша исследована. В трёх препаратах, окрашенных по способу Коха, туберкулёзных палочек не найдено ни единой. Чахотку отклоняю с чистой совестью. Наличествует застарелый катар бронхов, каковой лечению поддаётся. Жду вас завтра к девяти часам утра для повторного осмотра и назначений. Прошу не опаздывать: в десять у меня обход. Верещагин».

Вера Платоновна повернулась к образам в углу, перекрестилась и тихо заплакала, ссутулившись, не обращая внимания на нас. Мотя поднялась, обняла её за плечи и запричитала что-то утешительное. Зина же смотрела на скатерть немигающим взором.

— Пять лет, — едва слышно прошептала она. — Пять лет я гадала, доживу ли до тридцати. Приданое просила не шить… — она осеклась, коротко выдохнула и подняла на меня блестящие от слёз глаза. — Не буду плакать…