Делагарди - Элизабет Кензи

Я старалась дышать носом, чтобы не задохнуться, и удерживала ритм. Иначе мы бы вернулись домой. А я и так потеряла достаточно времени и не собиралась ждать приглашений.

С каждым витком серпантина воздух становился тоньше, а зуд меньше. Справа, в просветах между соснами, открылась долина. Озеро Скорвикс отсюда выглядело слепым пятном на теле земли.

— Надеюсь, у них не стоят датчики движения, — пропыхтела Дакота, вытирая лоб.

— Вряд ли. Сюда и так никто не ходит.

Мы карабкались минут сорок. Когда наконец вышли на ровную площадку перед воротами, я была вся мокрая.

— Вот черт, — протянула я.

Справа, в зарослях декоративного кустарника, едва виднелись очертания старых каменных ступеней. Я с силой скрипнула зубами. Прямая, местами крутая лестница, которая вела от подножия прямо сюда, срезая все изгибы этого чертового серпантина.

Я пнула гравий.

— Только не говори мне… — простонала Дакота, проследив за моим взглядом.

Она выплюнула ругательство.

— Молчу. — Я закрыла рот рукой. — В следующий раз будем умнее.

Дакота взорвалась:

— Никакого, мать твою, следующего раза!

— Конечно, конечно. — Я выставила ладони.

Никакой охраны, никакой будки. Я выдохнула.

Замок стоял в тишине, лишь в паре окон на верхних этажах горел тусклый свет. Мы подошли ко входу. Огромные двери темного дерева, тяжелые даже на вид, были украшены кольцами и эмблемой герба.

— Так. — Я затащила нас в тень колонны. — Ты звонишь. Я прячусь за выступом. Когда откроют — включай обаяние. Мне нужно, чтобы тот, кто там есть, вышел наружу или отвернулся.

— Поняла. — Дакота поправила прическу, приспустила молнию топа. — Я — потерянная овечка. Ты — ассасин.

Я скользнула за широкий грязный столб. Камень холодил спину. Сердце ухало, сотрясая тело.

Дакота нажала на звонок. Воздух застревал в горле.

Долгая минута. Щелкнул замок, дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял высокий мужчина. Я видела его в профиль. Ему было лет тридцать пять, может, сорок. Худощавый, жилистый, в безупречной белой рубашке и жилете. Выточенные скулы, темные волосы зализаны назад. Он стоял как статуя, абсолютно не шевелясь.

— Добрый вечер. — Голос был шелестящим. — Вы что-то хотели?

Дакота онемела на секунду. Затем выпрямилась и улыбнулась. В её позе не было наигранности.

— Ой… — она облизнула губы. — Да. Простите. Мы… я… мы гуляли и, кажется, свернули не туда. Тут так темно…

Мужчина чуть склонил голову, не отводя взгляда. Он смотрел прямо в глаза, словно давил волей.

— Здесь частная территория, мисс. Дорога заканчивается у лестницы.

— Я знаю, я просто… — Дакота сделала шаг назад, но не ушла. — Я испугалась леса. Вы не могли бы подсказать, как выйти к дороге на город? Я совсем потерялась.

Мужчина медлил. Он не спешил покидать прямоугольник света. Отклеился от лица Дакоты и скользнул взглядом по кустам, вспарывая ночь. Он принюхивался, выискивая подвох. Я готовилась молиться. Видимо, не найдя явной угрозы, он сделал плавное движение вперед, переступая порог.

— Я покажу направление.

Он повернулся спиной к двери, указывая в сторону спуска. Дакота подошла почти вплотную, заглядывая в лицо.

Дверь осталась приоткрытой, щель в полметра. Я отлепилась от колонны. Боль вспыхнула, но я задавила её. За три быстрых скользящих шага нырнула в светлый проем. Оказавшись внутри, отшагнула за кадку с папоротником и застыла. Пыльные листья коснулись щеки.

Снаружи рассыпался смех Дакоты.

Передо мной была арка в вестибюль и еще две двери. Входная дверь лязгнула, я метнулась в арку.

Воздух не двигался годами — плотный, отстоявшийся, с привкусом ветхого лака. Комната была высокой. Стены исчезали в черноте, а контрастные плиты пола разбегались во все стороны, перечеркнутые жирным красным мазком ковровой дорожки.

Куда теперь? Проход в конце был приоткрыт. Я пересекла вестибюль и протиснулась в щель.

Обеденный зал. Гигантский. Пространство резали язычки пламени в бра. Длинный стол тянулся черной лакированной рекой. Он был настолько огромным, что сидящие на разных концах не слышали бы друг друга. Поверхность отражала огоньки.

В углу, в легком освещении, ритмично двигался силуэт.

Я сощурилась. Со спины он был пугающе хрупким: узкие плечи тонули в мешковатой байке, ткань на спине топорщилась горбом. Короткие белые кудри вспыхивали в отливе ламп, создавая призрачный нимб. Он тормошил книгу с каким-то маниакальным усердием.

Между мной и выходом простиралась пустыня паркета. Я набрала воздух, пропитанный запахом индейки, чтобы даже свист в носу не выдал меня. Живот вжался в позвоночник. Я сделала первый шаг. Кед ласково коснулся дерева. На третьем шаге дерево не выдержало. Половица издала сухой скрип.

На меня смотрело лицо, лишенное возраста: бледное для ребенка, мягкое для взрослого. Кожа белоснежная, на висках проступала голубоватая сетка вен. Большие глаза расширились.

— Здравствуйте, привет, вы кто? Ты громкая, — пискнул он.

Бежать было поздно. Отекшая нога заныла.

Я опустила голову, ссутулилась, стараясь выглядеть меньше.

— Простите, — пробормотала я. — Я новая горничная. Мне нужно убрать в библиотеке. Я немного заблудилась.

Парень нахмурил белесые брови, скользнул взглядом по грязным кедам.

— Горничная? Ну у Жаннет туфли. Они цокают. А у тебя эти… Там сейчас мокро?

— … не успела переодеться. — Я импровизировала, пока по спине стекал пот.

— В библиотеку, в общем, ну, туда нельзя, — прошептал он. — Ну там… там ну Арден. Он злой. Или ушел.

— Мне сказали, он ушел. — Я сделала шаг к нему. — Пожалуйста. Покажи, где это. Я быстро. Только пыль смахну и всё.

Слово «пыль» заставило его поморщиться. Он почесал нос, замялся, нервно теребя уголок переплета.

— Ладно, — наконец сдался он. — Но только тихо, не говори Леонор. И переоденься. Я ну ненавижу грязь.

Он махнул рукой и его глаза забегали.

— Идем.

Мы вышли в длинный парадный коридор, увешанный портретами. Это был бесконечный путь, прорубленный сквозь историю одной семьи.

Я шла за подростком, стараясь попадать в ритм его шагов, чтобы скрыть хромоту, но это была провальная затея.

С полотен на меня смотрели Делагарди. Десятки лиц, выписанных маслом. Мужчины в строгих сюртуках, женщины в тяжелом бархате, дети с кукольными, неживыми лицами. Атмосфера сгустилась от их высокомерия. Взор зацепился за знакомый силуэт.

В центре галереи, в пятне тёплого света, висел портрет в полный рост. Рама была массивнее остальных, золото потускнело, но краски остались яркими. Это был он. Тот, кто шептал что-то на ухо маме. Лоэрт. Я опустила глаза