Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Эта поездка — она вовсе не должна была состояться. Сначала Чжоу Цзыхун был против, и лишь после её долгих уговоров, после слов, что она мечтает однажды увидеть ту самую легендарную госпожу воочию, он нехотя позволил.

И вот теперь, увидев Мин И, она поняла, что у неё нет даже права сердиться.

Как можно сердиться на ту, чья слава справедлива, чья суть — выше обыденного? На ту, благодаря которой женщины обрели свободу выбора, возможность развода, право на образование?

Хорошие дни, что госпожа Сюй переживает теперь — наполовину дарованы именно ею.

И пусть в устах врагов Мин И — лишь змея при троне, женщина, что вмешивается в дела государства, правит из-за занавеси, морочит императора, но для таких, как она, Мин И — божество.

Вера. Надежда. Свет.

Словно почувствовав её смятение, Чжоу Цзыхун вернулся из своих мыслей, взглянул на жену — и вдруг заметил, как она, босая, сидит у края ложа, ступни её покоятся прямо на прохладных деревянных досках. Морщины проступили на его лбу.

— Твоя хворь только отступила, — укоризненно произнёс он, — и ты всё ещё позволяешь себе вот так… губить здоровье?

Госпожа Сюй очнулась от своих дум, поспешно втянула ноги обратно под одеяло и натянуто улыбнулась:

— Как трогательно… Муж всё же переживает обо мне?

— Я всего лишь не хочу, чтобы ты снова свалилась в лихорадке, — холодно отозвался он, не поднимая глаз. — А то твой батюшка с матушкой снова в полном составе переедут ко мне в дом, чтобы денно и нощно тебя опекать.

Голос его звучал сухо, даже упрямо, словно защищаясь от чего-то большего.

Госпожа Сюй молча сжалась.

Она давно знала — у неё слабое здоровье. С малых лет родные берегли её как драгоценность, как фарфор, что вот-вот может треснуть. Стоило ей простудиться — весь род становился на уши. И каждый раз, как только болезнь укладывала её в постель, её родители, братья, тёти и даже престарелая бабушка, перебирались в дом зятя, будто объявляли осадное положение.

Разумеется, отец с матерью всегда находили повод поучать Чжоу Цзыхуна: то воды не той температуры подал, то суп недосолил, то глаз на жену косо посмотрел.

Он это ненавидел. И не скрывал.

Слова его кольнули слишком глубоко, чтобы она могла отмахнуться.

Улыбка медленно сползла с её лица. Она выпрямилась, губы её сжались.

— В следующий раз, коли заболею, — отчётливо сказала она, — вернусь в отчий дом. Не стоит тебе, господин мой, терпеть такое унижение.

Это был первый раз, когда госпожа Сюй ответила ему жёстко, прямо, не сгладив ни одного угла.

Чжоу Цзыхун замер, чуть растерянный. Он не привык слышать от неё подобное.

Но, подумав, решил, что, быть может, дорога её утомила… или сама близость к Мин И вновь взбаламутила её чувства. Он не стал с ней спорить.

Тем более, что все его мысли уже вернулись к другому — к маленькой изящной фигурке из нефрита, что он вырезал своими руками.

Он хотел передать её Мин И.

Он выточил для неё эту нефритовую Гуаньинь в те месяцы, когда учился отпускать.

Глава 220. Просить руки или просить смерти

Госпожа Сюй и раньше видела нефритовую Гуаньинь, что вырезал её супруг. Богиня сострадания на той статуэтке была иной, чем на иконах и в храмовых залах. В её лице таилась не беспристрастная благость, но внутренняя сила, спокойствие, что граничит с гордостью. Черты были мягки, но в них угадывалось что-то до боли знакомое.

Тогда она, улыбаясь, похвалила:

— Удивительно… Лик не по канону, но есть в нём нечто, что цепляет душу.

Лишь сегодня, когда она встретилась с Мин И лицом к лицу, она осознала: та Гуаньинь — это не Гуаньинь, а она сама.

Он вырезал не божество — он увековечил женщину, которую любил. Лоб и линия скул, изгиб губ, тот лёгкий наклон головы… Всё принадлежало Мин И. Просто слишком дерзко для подданного изображать женщину императора. Потому он и прикинул всё это под лик богини — чтобы не навлечь кары, чтобы хоть так сохранить её.

Госпожа Сюй, осознав это, долго не могла вымолвить ни слова. Вот она — настоящая, всепоглощающая преданность. Вот оно, молчаливое безумие любви, из тех, что в записях звучит как «вечная».

И всё же ей не давал покоя один вопрос: если он так любит Мин И, зачем тогда провёл с ней, госпожой Сюй, семь лет жизни?

За эти годы между ними были и тёплые вечера, и прогулки под фонарями, и те минуты, когда он, казалось, смотрел только на неё… Разве можно так — любить одну, а жить с другой, и не оставить даже каменного холода в душе?

Если его любовь к Мин И столь глубока, если это чувство не подвластно времени — почему он не поставил себе духовный обет? Почему не зарёкся от плотской жизни, не поставил себе мысленный алтарь и не оставил прочих женщин, включая её саму?

Она не находила ответа.

И, может быть, именно в этой тишине между строк и рождалась самая настоящая усталость.

Говорят, мужчинам, мол, простительно — они не могут без женщины, им, видишь ли, нужна отрада плоти, утешение тела и духа. Но отчего же никто не спросит: а женщины, выходит, рождены каменными изваяниями? Без права на желание, на нежность, на то, чтобы быть чьей-то единственной?

Госпоже Сюй всегда нравился тонкий аромат чернил, что исходил от тела Чжоу Цзыхуна. Она любила его сдержанность, ту внутреннюю собранность, с которой он встречал даже самые острые придворные бури. Любила, как иногда, в минуту замешательства, на его холодных чертах вспыхивал румянец — редкий, почти неловкий, но такой живой.

Да, всё это ей нравилось… но нравилось потому, что с самого начала она влюбилась. Она шла к нему сама, шаг за шагом, без всякой надежды на взаимность. Она тянулась к нему, потому что её сердце выбрало его.

Но теперь… теперь, глядя на этого молчаливого, отрешённого человека, госпожа Сюй вдруг поняла: он потерял в её глазах ту прелесть, что раньше так завораживала. Он стал блеклым. Он стал — утомительным.

Если ты не готов был принять меня — зачем тогда женился? У меня за спиной род, достаток, свобода. Я бы не страдала в одиночестве, моя жизнь и без брака была бы полной.

А если уж женился — то почему не мог относиться ко мне как к жене? Не