Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Старуха вздохнула и добавила с горечью:

— А всё, что она тогда услышала, было не «вот мой дом, живи со мной», а строки: «За роскошными вратами гниёт мясо, а на дорогах мёрзнут кости». Как же она могла понять, что вы… вручаете ей сердце?

Цзи Боцзай нахмурился и, упрямо отвернувшись, буркнул:

— Значит, это она… не умеет читать между строк.

Тётушка Сюнь понимающе кивнула.

И, не говоря больше ни слова, развернулась и уверенным шагом пошла… сообщать об этом госпоже Мин.

Цзи Боцзай, заметив коварное намерение старой тётушки, тут же вскочил и вцепился в её рукав, глубоко вздохнув, с видом величайшего страдальца:

— тётушка, ну ты же с самого начала была со мной, ещё с тех пор, как я был у семьи Бо. Как ты можешь идти к ней, а не остаться на моей стороне?

Тётушка Сюнь невозмутимо села обратно и сложила руки на коленях:

— Старая я, да, но вижу ясно: госпожа Мин — права.

— Как же так? — возмутился он.

— Подумайте, — мягко, но строго сказала она. — Тогда она ещё была совсем юной. А в юности… в сердце каждой девушки живёт тщеславие, мечты, желание блистать.

Но она, несмотря на всё ваше великолепие, на пылающие башни и золотые дворцы, — не дрогнула.

Не позволила себе быть ослеплённой.

Разве это не говорит о её достоинстве?

Цзи Боцзай надулся.

— Да я за весь год разве позволял себе хоть каплю легкомыслия? Ну… один раз — не в счёт. Пусть у меня будет хотя бы пять дней безупречного безумия на триста шестьдесят дней прилежного правления!

Он всё ещё упрямо считал, что неправ в этих поступках не был. Но глядя в строгие глаза тётушки Сюнь, невольно поник, тихо проворчав:

— Но… в третий-то год… Разве это уже можно назвать расточительством?

Тётушка Сюнь на мгновение задумалась, потом медленно кивнула:

— Вроде бы и не совсем.

— Вот! — воодушевился он.

— Но, — добавила она, прищурившись, — в тот год прошёл сильнейший ливень. Госпожа Мин вернулась промокшей до нитки, только хотела переодеться, а вы… вы подкараулили её на дворцовой дорожке, и с самым серьёзным лицом спросили:

— В такую холодину, не хочешь ли… мужчину… который бы тебя согрел?

Ту сцену третьего года Цзи Боцзай до сих пор считал весьма романтичной.

Вокруг — струящийся дождь, будто сама весна расплакалась на его глазах.

А она — его возлюбленная, его свет, стояла посреди мокрой дорожки, как цветок лотоса на водной глади, глядя на него снизу-вверх. В её взгляде — влажный блеск, черты лица, размытые каплями, были до невозможности трогательны.

Божественно прекрасна.

Вот только… это была его версия.

В реальности же макияж Мин И был размытым и потёкшим, волосы прилипли к вискам, платье — насквозь промокло, и выглядела она не как небесная дева, а как человек, отчаянно мечтающий добраться до сухой одежды и горячего отвара.

И вот именно в этот момент, когда она торопилась повернуть к своему крылу, Цзи Боцзай встал у неё на пути и спросил:

— В такую холодину, не хочешь ли… мужчину… который бы тебя согрел?

Грубость. Нелепость. Почти пошлость.

Ответ не заставил себя ждать: пощёчина — прямая, точная, хлёсткая.

Она развернулась и ушла, не сказав ни слова.

Позже, когда Бай Ин вспоминала об этом случае, Мин И по-настоящему удивилась:

— Это… это было предложение?

Бай Ин, вытерев лицо, вздохнула:

— Ну… вроде как. Хоть и стыдно признавать, что так делают.

Из чистого сочувствия Бай Ин решилась передать Владыке послание:

«Может быть… в следующий раз стоит подойти с чуть большим вниманием и тонкостью?»

Цзи Боцзай воспринял это всерьёз.

Так что в четвёртом году, он торжественно вышел на утреннюю аудиенцию, перед лицом всех высших сановников и военных, и, глядя на Мин И с возвышенной серьёзностью, сделал ей предложение при всём дворце.

Мин И, не моргнув глазом, ответила:

— В зале власти частные дела не обсуждаются.

Отказ — в идеальной канцелярской форме.

В пятый год, после победы над восставшими министрами, Цзи Боцзай, окрылённый победой и одержимый решимостью, вновь встал перед ней с речью, полной пыла и страсти… но Мин И тогда была тяжело ранена, и, лежа на носилках с бледным лицом, просто не поняла, что он говорит.

Кажется, подумала, что он читает боевой рапорт.

Шестой год. Седьмой. Восьмой. Девятый.

Каждый раз — что-то мешало. То войны. То покушения. То чиновничьи интриги. То землетрясение. То упала академия, которую он сам же строил.

И чем больше он пытался, тем настойчивее судьба вставляла палки в колёса.

Он уже начинал привыкать к поражениям. Но как только количество отказов перевалило за добрую дюжину, одна из придворных фрейлин, решив, что пришло её время, осмелилась подойти и с притворным сочувствием произнесла:

— Если бы госпожа Мин и вправду хотела выйти за вас, Ваше Величество, разве понадобилось бы всё это… десятилетнее безумие? Истинная привязанность не требует стольких лет возни. Она просто пользуется вашей благосклонностью — и не желает отказываться от власти в Чаояне.

Сказано было уверенно. Даже убедительно. Логика — безупречна.

Цзи Боцзай посмотрел на неё ровно три секунды. Затем коротко махнул рукой.

И в ту же ночь девушку выволокли за дворцовые стены и обезглавили. Потому что Мин И не нуждалась в его благосклонности. Это он навязывал ей свои чувства, свою преданность, свою безрассудную любовь. И уж точно не кому-то постороннему судить об этом, ещё меньше — обсуждать. Он готов был дать ей всё — и даже быть отвергнутым, если нужно. Но позволить другому прикасаться к её имени? Никогда.

А теперь… наступил десятый год.

Цзи Боцзай сидел, опустив взгляд, тяжёлый, задумчивый, охваченный мучительным вопросом:

— Что за предложение… она наконец примет?

Что он ещё не пробовал?

Что ещё можно придумать, чтобы она, та, ради которой он поворачивал реки и жёг города, сказала «да»?

И в этот момент в покои вошёл евнух и прошептал:

— Чжоу Цзыхун прибыл ко дворцу.

Цзи Боцзай резко вскинул голову. Глаза сузились. Лицо напряглось.

В следующее мгновение он уже стоял — не раздумывая ни секунды.

Скоро должен был наступить тридцатый день рождения Мин И.

Ещё заранее она пришла к нему с просьбой: во дворце сейчас много дел, ей самой сложно выбраться из столицы, не разрешит ли он пригласить нескольких близких друзей прямо в чертоги императорского города, чтобы отпраздновать скромно, но с теплом?

Он, разумеется, согласился. Как мог не согласиться?