Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

ужасе пали ниц, взывая к милости и умеренности. Но унять его ярость было невозможно: в глазах Цзи Боцзая сверкало небо битвы, и в тот день никто не смог встать у него на пути.

Из Чаояна послали весть. Да сы Чаояна — Мин И — восседала на коне, и скакала, будто сама буря несла её вперёд.

Когда Цзи Боцзай издалека увидел знакомый силуэт, он тут же соскочил с коня, сбросил боевой доспех, и — весь окровавленный, растрёпанный — возложил всё вооружение ей в руки.

Словно не шлем и латы — а саму воинскую славу вручил ей. И при всех возгласил:

— За храбрость, равную тысяче мужей, жалую тебе чин Генерала, хранящего Запад.

Мин И, разумеется: «…»

Если называть вещи своими именами — она видела немало «падений с небес»: обвинения, проклятия, даже любовные признания.

Но чтобы на голову свалилась воинская доблесть… Да ещё вот так — с кровью Цзи Боцзая, ещё не высохшей на доспехах? Это было… ново.

Он, между тем, успел переодеться в изысканное одеяние учёного — лёгкие, тонкие одежды, украшенные синим узором фарфора, как будто вся бойня и грязь боя были не с ним.

Шёл навстречу, весь сияющий, улыбчивый, будто в его руках были вовсе не меч и кровь, а кисть и перо.

— И`эр, ты что, по мне соскучилась? — с лукавой теплотой проговорил он. — Раз уж сама сюда приехала?

Мин И смотрела на него с холодной отрешённостью. Она натянула поводья, заставив коня остановиться на вершине пригорка, и, склонившись вперёд, глянула на него сверху вниз:

— Говорят… ты вошёл во вкус. Не можешь остановиться.

— Как же так, — невинно заморгал он. — Они же сдались. Я бы стал преследовать тех, кто уже бросил оружие?

Он всё ещё улыбался, но взгляд его вдруг скользнул в сторону — туда, за плечо Мин И, туда, где в седле неловко ёжился посланник из Средних Врат, тот самый, кто решился донести ей о происходящем.

Цзи Боцзай на миг задержал на нём взгляд.

И всё стало ясно.

Мин И резко взмахнула хлыстом, преградив ему обзор.

— Что задумал? — холодно спросила она. — Опять хочешь расправиться с человеком?

Цзи Боцзай изобразил обиду, губы сложились в почти детскую гримасу:

— Как ты могла так подумать, И`эр…

Он вздохнул, опустив взгляд:

— Я лишь испугался. Битва ещё не остывает, в воздухе ещё витает дым… Ты пришла сюда сама. А если бы что-то случилось? Если бы ты…

Он не успел договорить.

Мин И уже подняла голову, взгляд её стал острым, как бритва. Рука — едва заметно — взмахнула. И в следующую же секунду, невидимая для глаз, почти прозрачная сила юань, излучаемая ею, метнулась вперёд.

На краю поля боя, в укрытии, один из боевых культиваторов как раз готовился выпустить стрелу. Но не успел. Его горло было сжато этой прозрачной нитью, и прежде чем кто-либо осознал, что произошло, — он захрипел, захлебнулся воздухом и с последним шевелением пальцев навсегда затих.

Прежняя белая энергия, ещё совсем недавно мягкая и рассеянная, за эти годы совершенствования обрела иную форму — почти невидимую, быструю, резкую, будто сама пустота подчинилась её воле. Теперь её сила могла сравниться даже с тем уровнем, на котором некогда стоял Мин Сянь.

Цзи Боцзай, уже открывший было рот, чтобы закончить свою обеспокоенную фразу, быстро проглотил слова и, не моргнув глазом, сменил тон:

— Я просто боялся, что ты испачкаешь свою новую юбку. Это было бы… весьма печально.

Мин И в этот день была особенно ярка. Её алое платье — цвета восходящего солнца — украшала вышивка в виде зарева над горизонтом. Сидя верхом на белоснежном коне, она казалась воплощением рассвета. Пылающей. Неудержимой. Недосягаемой.

Она бросила на него хмурый взгляд, от которого отступили бы даже духи. После чего молча повела отряд на зачистку поля. А затем, не слушая больше ни слова, силой воли, упрямо и решительно, принудила своего неугомонного императора вернуться обратно во дворец.

На всём обратном пути Бай Ин, сопровождавшая их, наблюдала живописную картину: Владыка, будто провинившийся ученик, шагал рядом с Мин И, не унимаясь, продолжал оправдываться, временами почти канюча:

— Да я ведь почти никого и не убил… Ты же знаешь меня, И`эр. В последнее время я держусь замечательно. Всё под контролем, никакой потери разума.

Мин И не обернулась. Смотрела строго вперёд, не меняя интонации:

— То, что ты сумел пробудить три чёрных дракона как защиту тела — да, вещь небывалая. Но ты прекрасно знаешь: чёрные драконы энергии юань возникают из самой глубины области миньюй. Они пропитаны яростью, жаждой крови и безумием. Один неверный шаг — и ты уйдёшь в одержимость.

Цзи Боцзай, как уличённый ребёнок, опустил плечи. Но в глазах у него вспыхнула тёплая, затаённая радость.

Он знал: для всех в этом мире он — чудовище. Все боятся его, преклоняются, приносят дары, следят за дыханием. Но только Мин И — одна-единственная под всем этим небом — знает, что значит три чёрных дракона внутри него. Знает, что они делают с душой, с волей, с телом. Только она имеет право злиться на него за жажду крови. Ругать за потерю контроля. Беспокоиться — по-настоящему.

И что может быть слаще?

Что может быть дороже, чем женщина, что не боится тебя — а любит тебя настолько, что говорит правду в лицо?

И вот так — с плечами ссутуленными, с выражением покаянного щенка — он шагал рядом с Мин И, с видом пострадавшего, которому не дали доиграть в любимую войну. И при этом… сиял от счастья.

Держа двумя пальцами за край её рукава, он болтал, довольный, как ребёнок:

— Знаешь, сегодня во внутренний дворец прислали целую стопу портретов. Хотели, чтобы я невесту себе выбрал. Хочешь угадать, что я им ответил?

Мин И даже не подняла взгляда, голос её прозвучал лениво:

— А что ты мог ответить?

Она не удивилась. За все эти годы у власти, разумеется, находились те, кто вновь и вновь пытался подсунуть ему девушек. Сначала с намёками, потом с учтивыми словами, а в последнее время — уже открыто.

Ведь как может император — даже самый любящий, даже связанный клятвами и общим прошлым — быть всю жизнь с одной женщиной?

История не знает таких. Даже юношеские клятвы, даже общая кровь сражений — не мешали императору обзавестись тремя тысячами наложниц.

А Цзи Боцзай — не просто император. Он — тиран, каждый год доводящий знатные семьи до очередного бунта. Если бы он согласился