Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Молчи! — перебил он хрипло.

Император Цзи, растерянный как никогда, подбежал к ней, взгляд его тут же упал на алую полоску крови, проступившую сквозь ткань на её руке. Он не сказал ни слова — просто подхватил её на руки и стремительно зашагал в сторону внутреннего покоя.

Мин И, захваченная врасплох, только теперь сообразила, что, вероятно, он уже услышал о нападении.

Она тяжело вздохнула, едва улыбаясь:

— Мы ведь и на турнире Собрания Цинъюнь получали куда более серьёзные раны. Разве стоит так волноваться из-за пустяка?

Он метнул в неё сердитый, почти обиженный взгляд — такой, что любой другой перед ним тут же бы отступил, но не она.

— Ты… ты не понимаешь, — глухо произнёс он, не сбавляя шага.

Он тяжело дышал, грудная клетка заметно вздымалась, будто от пережитого испуга. Лишь тогда Мин И сжала губы, наконец подавив волнение.

Подошла лечившая её женщина лекарь — и, склонившись над её рукой, тщательно наложила повязку. Убедившись, что рана лишь поверхностная, порез кожи и мяса, она тихо выдохнула с облегчением. И всё же он — тот самый человек, который до этого минуты не сходил с её ложа, — не двинулся с места. Он всё так же сидел рядом, сжав её ладонь в своей, большим пальцем снова и снова проводя по тыльной стороне её руки, будто только этим мог убедиться, что она действительно здесь, живая.

Мин И едва заметно вздохнула, в её голосе прозвучала мягкая, почти ласковая укоризна:

— Всё хорошо. Уже всё хорошо.

Но стоило ей заговорить, как в его взгляде появилось нечто детское, почти обиженное. Голос его дрогнул, стал хриплым:

— Как только утренняя аудиенция закончилась, я не увидел тебя… Фу Лин сказала, чтобы я вернулся и подождал. Я ждал — сначала немного, потом ещё… Всё не приходишь. И вот я уже собрался идти тебя искать — как услышал, что на тебя напали.

Он не находил слов, чтобы передать, что испытал в тот момент. Император Цинъюнь, не знавший страха ни перед Небом, ни перед Землёй, впервые в жизни ощутил, будто само Небо рушится у него над головой.

Когда-то Янь Сяо пошутил, мол, пусть она подумает: если ему суждено прожить недолго, простит ли она его за всё. Тогда её реакция вселила в него надежду. Надежду на то, что между ними ещё может быть что-то настоящее.

Но именно сегодня Цзи Боцзай, наконец, понял: чувства, что он питал к ней, были куда глубже и сильнее, чем он когда-либо осмеливался себе признать.

Раньше он ещё пытался сравнивать — кто из них больше даёт, кто больше теряет, кто выигрывает. А теперь… теперь всё, чего ему хотелось — просто обнять её.

Эта мысль мелькнула — и сразу отразилась в движении: он раскинул руки, как ребёнок, ищущий утешения.

Мин И прищурилась, вскинув бровь:

— Что ты задумал?

— Быстрее, — прохрипел он, голос был сух, как песок в пустыне.

Она сморщила нос и с заметным нежеланием протянула руку, неловко обняв его, скорее для приличия, чем по зову сердца.

Но уже в следующее мгновение он крепко прижал её к себе, заключив в объятия так, будто боялся отпустить даже на вдох. Её тело почти утонуло в его — вместе с ней погрузилось и напряжение последних часов. Ухо её уловило громкое биение его сердца — сбивчивое, слишком быстрое, как у человека, что ещё не пришёл в себя после ужасного сна. От него исходило тепло, но вместе с ним — тревожное дыхание, выдававшее внутреннюю неуверенность.

Мин И моргнула, и внезапно в уголках её глаз появилось предательское жжение.

— Сегодня… кто-то обругал меня, — негромко, почти сдержанно проговорила она. — Я рассердилась. Но не хотела показывать это. Не хотела, чтобы другие видели.

Цзи Боцзай резко прищурился.

— Кто? — в его голосе прозвучал металл.

Мин И подняла голову, взглянула на него — но всё, что она увидела, был тяжело вздымающийся кадык, предательски дрогнувший при её вопросе.

— А ты, Боцзай… — её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась тень грусти, — ты даже не хочешь узнать, за что он меня оскорбил?

— Что тут спрашивать? — холодно бросил Цзи Боцзай. — Язык ему — отрезать. Тело — расчленить. Если за ним кто-то стоит, я лично найду повод, чтобы повесить на него преступление.

Мин И не выдержала — и фыркнула от смеха.

Он и вправду был человеком, с которым спорить было бесполезно. Упрямый, порой даже безрассудный… но в этот момент — именно такой безрассудной защитой ей и хотелось согреться.

Когда в груди всё клокочет, злость кипит, когда душа полна горечи — не нужно утешений, не нужны рассуждения о справедливости. Всё, чего хочется — чтобы кто-то стоял рядом. Не спрашивал, не разбирался, а просто был — на её стороне.

И с этим он справлялся лучше всех.

Гнев почти угас, осталась лишь лёгкая усталость. Мин И махнула рукой:

— Ладно, забудем. Завтра — утренняя аудиенция. Сун Ланьчжи и ещё несколько девиц придут во дворец в официальных облачениях. Тебя это не удивит? Ты подготовился?

— Пустяки, — усмехнулся Цзи Боцзай, и в его голосе зазвучала лениво-игривая насмешка. — Пусть не беспокоится моё драгоценное сердце. Сейчас меня и без того клеймят, будто я — величайший тиран всех эпох: самоуправный, властный, глухой к советам мудрых министров. Что ж… Такой образ мне даже по вкусу. Я как раз подумал — почему бы мне не попробовать им стать?

Если быть добродетельным монархом — значит постоянно заботиться о мнении всех и каждого, то это ведь значит: почтительно относиться к старым чинам, даже если те у себя дома лишь распускают язык, рассуждая о том, как он доведёт Поднебесную до гибели. Проявлять уважение к мнимым мудрецам, даже если за их славой не стоит ничего, кроме пустозвонных фраз. Удерживать себя, подчиняться обряду, скрывать чувства, даже если он по-настоящему любит Мин И — не сметь показать этого миру.

— В таком случае, — мысленно усмехнулся Цзи Боцзай, — пусть забирают трон. Пусть сами садятся, сами правят. Пусть попробуют.

Он хмыкнул.

Раньше ему всё это казалось скучным: престол, чиновники, придворные интриги — вся эта возня была ему безразлична, потому он и не принимал их всерьёз. Но теперь он понял: если падёт он, то вся тяжесть обрушится на Мин И. Вдвое. А может — втрое.

Те, кто уже клевещут на неё, те, кто пытаются втоптать её в грязь, — не