Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

молодых чиновников, былой ропот на их назначение мгновенно стих. Но едва умолкли споры о юных мужчинах, как новый гул поднялся уже по другому поводу — женщины во дворце, да ещё и во властных чинах! Да ещё вдовы! Это что ж теперь — зал власти стал комнатой для вдовьих жалоб?

Старые сановники пришли в ужас. Особенно взбешёнными выглядели те, кто считал себя стражами древнего порядка. Один из старейших чиновников — седобородый, с лицом, покрытым сетью морщин, — с гневом сорвал с головы шапку чиновника, бросил её на пол и закричал, словно собирался на смерть:

— Если это не безумие — то что тогда?! Я умру, но стану смертельно уговаривать Владыку! Пусть прольётся кровь ради справедливости!

Но не успел его голос разлететься по залу, как Цзи Боцзай, всё это время, сидевший на высоком троне, лениво поднял ладонь. Простое, почти небрежное движение — и седой старик, будто подхваченный невидимой силой, взмыл в воздух и с глухим грохотом рухнул обратно на каменные плиты.

Глухо. Тяжело. Безжалостно.

Он не погиб. Но кости его не выдержали удара — нога сломалась, и вопль боли пронёсся по залу:

— Спасите! А-а-а!..

Крик раскатился по дворцу, отразился от сводов, как эхо грозы, сотрясая тишину.

И этим поступком Цзи Боцзай ясно дал понять всем присутствующим — он, Цзи Боцзай, не из тех, кто склоняет голову перед мольбами. Он не выносит препирательств. Он — не советующийся правитель, он — тиран.

Так, одним жестом, он как будто объявил всему миру:

«Да, я — деспот. И пусть боятся те, кто не умеет молчать».

И вот тогда, внезапно, весь зал погрузился в гнетущую тишину. Ни шёпота, ни движения. Только тяжёлое дыхание, и…. тень, медленно опустившаяся на сердца всех собравшихся.

— Обязанность сановника, — раздался в гробовой тишине мягкий, почти ленивый голос Цзи Боцзая, — служить Владыке, облегчать его бремя, а не взбираться ему на голову и самозабвенно плясать там, диктуя, как жить.

Он говорил неспешно, но каждое слово било, словно камень, брошенный о гранит.

— Если бы Поднебесная держалась лишь на ваших речах, я бы, может, и поклонился вам. Но шесть городов — я отвоевал их сам, один за другим. Никто из вас не протянул мне руку. А теперь вы все, из разных земель, навязались мне во двор, умоляя взять вас на службу, будто без вас мир развалится. Так вот, запомните: я вам ничего не должен. И уж точно не вы станете учить меня, как быть императором.

Каждая фраза ложилась в зал, как камень в воду — тяжело, гулко, не вызывая ни малейшего отклика. Лишь безмолвие — плотное, настороженное, почти физически ощущаемое.

— Да, — продолжил он, взгляд его стал холодным и прямым. — Я постановляю: и мужчины, и женщины могут сдавать экзамены, поступать в Юаньшиюань и становиться чиновниками. И если юный слуга справляется с делом лучше старика — он достоин высшего поста. Я сам решаю, кого вознести. Мне не нужны ваши рекомендации. У меня есть глаза, есть уши. Я вижу. Я слышу.

Он наклонился вперёд, голос его сделался тише — но в этой тишине чувствовалась такая мощь, что казалось, даже каменные колонны замерли.

— Я не возлагаю тяжких налогов. Я не давлю народ. Но если хоть один из вас посмеет не соответствовать тому месту, что ему даровано, — неважно, чьим вы являетесь племянником, чья у вас печать или титул, — сегодня вы сидите в высоком зале, а завтра окажетесь на коленях, прикованные к цепи. Не согласны? Тогда поднимите меч. И отберите у меня жизнь.

Мин И с лёгким беспокойством взглянула на него.

Он, конечно, больше не нуждался в поддержке старых аристократических кланов. Но и забывать о них было нельзя — их корни простирались слишком глубоко. Если они увидят в нём угрозу, слишком опасную, слишком неудобную… Неужели не попытаются ударить?

Сможет ли он справиться один?

Но стоило ей задержать на нём взгляд, как она увидела не ярость, не упрямство и не сомнение — в его глазах плескалось возбуждение, почти детское ликование. Он будто ждал, ждал, когда же кто-то решится… решится бросить ему вызов.

Как во времена войны. Как тогда, когда меч был продолжением воли.

Мин И: «…»

Она поняла.

После объединения Шести Городов всё стало слишком спокойно. Ни одного настоящего боя, ни одного шторма. Все боевые мастера, став городскими владыками, растеряли боевой дух, их искусство угасало, а юань — истончалась.

Он… не хотел быть ещё одним благородным императором — правителем, превратившим силу в слова, меч в перо. Вот он и устроил себе новое поле битвы.

Безумец.

Но всё же — её безумец.

Хотя настоящий контроль над армией принадлежал ей, и ни один род, даже самый знатный, не мог взбунтоваться без её воли, она снова оглядела зал, ставший вдруг полем боя без крови.

Он всегда поддерживал всё, чего хотела она.

Теперь — её очередь.

Если он решился идти этой дорогой, она станет его щитом.

Речь Цзи Боцзая сегодня для многих оказалась неприемлемой. Не успело солнце подняться до зенита, как в Небесную Канцелярию слетелись десятки прошений об отставке. Среди них были и те, чья мудрость и служение стране были подлинными, кто действительно заботился о будущем Поднебесной.

Цзи Боцзай не стал тратить время на уговоры и увещевания. Он просто молча принял все прошения об отставке, сложил их на полку — и объявил открытие новых государственных экзаменов, начав масштабный отбор талантов.

И вот тогда Поднебесная дрогнула.

Те, кого прежде презирали как «людей с холодной дверью» — выходцев из беднейших слоёв, — впервые за долгие годы почувствовали, прилив настоящей надежды. Они бросились подавать заявки, глядя на открывшиеся ворота не как на невозможную высоту, а как на путь. Даже отшельники, что давно удалились в горы и леса, поклявшись более не вмешиваться в дела двора, — не устояли. Слухи о новой эпохе долетели и до них, и многие вышли из уединения, чтобы испытать себя.

Слухи о «непотизме» Владыки — о том, будто он назначает лишь близких — рассыпались, как пыль на ветру.

Нет, теперь все видели: он как раз стремится к обратному. Он жаждет тех, за чьей спиной нет кланов, нет родословных цепей, нет дворцовых интриг. Только руки, готовые трудиться. Только ум, способный мыслить. Хоть ты сегодня — нищий на перекрёстке, завтра, если проявишь себя, наденешь расшитую парчой одежду пятого ранга.

Особенно бурно на эти перемены откликнулись женщины.

В семьях, где прежде дочерей держали в тени,