Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

словно в тени деревьев — бесплодные ветви, теперь их стали растить как будущее рода. Там, где когда-то в частную школу отправляли лишь сыновей, теперь за спиной мальчиков шагали и девочки, с книгами в руках и светом в глазах.

А если рождалась девочка с красной меридианной нитью — признаком врождённой силы юань, — весь квартал наполнялся звоном гонгов и радостными криками. Соседи выходили на улицы, чтобы поздравить семью, как будто в их дом снизошло благословение самого неба.

Но — разумеется — не всем перемены пришлись по душе.

Среди знатных родов поднялось бурление. Тайно начали скупаться артефакты и древние арсеналы. Кто-то потянулся к старым связям в военных гарнизонах. Кто-то втайне созывал воинов, бывших культиваторов, ушедших было в тень. Всё яснее вырисовывался их замысел: низвергнуть Цзи Боцзая. Вернуть всё назад.

Тем временем Мин И была в отличном настроении. Она с явным удовольствием распродавала артефакты — причём намеренно по завышенной цене — через подпольные каналы, подсовывая их тем самым семьям, что втайне затаили недовольство. Содрала с них побольше — до последней монеты. А после, уже с боевой группой и артефактами на ступень выше, методично вычищала всех до единого. Дома — опустошала. Имущество — конфисковала. Кланы — выжигала до основания.

Когда всё было закончено, она, как ни в чём не бывало, вошла в тронный зал и, сдержанно, но сухо доложила:

— Мятеж подавлен. Всё чисто.

Цзи Боцзай дёрнул уголком рта:

— Ты хоть одного живого оставила? Хоть силуэт бунтовщика я увижу? Или мне только отчёты читать?

Мин И, продолжая пересчитывать золотые сертификаты в руке, задумчиво кивнула:

— Род Лю тобой недоволен только что приобрели сто единиц артефактов высшего класса. Вот их и оставлю тебе — сам разберись, будет тебе забава.

Цзи Боцзай тут же, без промедления, вскочил с драконьего трона, и, весь преисполненный боевого духа, велел Не Сю принести его только что выкованную серебряную броню. Серебро отливало в свете тонким сиянием, алый шёлковый шнурок, закреплённый на плече, пылал словно капля крови. На деле доспех почти не защищал — чистая показуха. Но выглядел — ослепительно.

Как только он надел броню, взгляд Мин И слегка засиял, в её глазах мелькнул огонёк.

Цзи Боцзай расцвёл.

Весь такой торжественный, в парадных сапогах, грудь колесом, он выпорхнул из дворца, гордый, как генерал перед битвой.

А спустя не прошло и часа — вернулся. Всё с тем же лицом… только теперь в нём читалась нескрываемая досада.

— Что, так быстро? — прищурилась Мин И, изогнув бровь.

— Трусы, — буркнул Цзи Боцзай, сбрасывая с плеч блестящий плащ. — Род Лю даже не осмелился взглянуть мне в глаза. Вместо боя — принесли все сто артефактов и низко поклонившись, заявили, что, мол, это дар в императорскую сокровищницу, для укрепления дворцовой охраны.

Мин И рассмеялась, негромко, но с откровенным наслаждением:

— Значит, выходит, я не только сорвала с них четыре тысячи золотых, но ещё и артефакты назад получила? Сто штук — и бесплатно?

Она достала счёты, щёлкнула несколько костяшек, что-то быстро подсчитала и кивнула с удовлетворением:

— Если так пойдёт дальше, и ещё парочка кланов захочет восстановить справедливость, мы наберём армию и на следующий год без копейки налогов. Армейские пайки — с бунтовщиков. Войско — на вражьей щедрости.

Цзи Боцзай, поживший в юности на невольничьих рынках и знавший, что значит бедность и голод, из принципа не желал обременять народ тяжелыми поборами. Мин И же, видя это, пустила в оборот свои тёмные схемы с артефактами — и тем самым покрывала почти всю военную казну.

А когда казна наполнялась — начинались дела государственные.

Цзи Боцзай направлял средства на восстановление и строительство городов, открытие новых академий, расширение зала учёных, и приём в них всех, кто имел способности — без оглядки на родословную.

Мин И держала в порядке внешние рубежи и тайные пути, он — внутренние реформы и управленческую реформу.

Два крыла одной птицы.

И потому жизнь в Цинъюне — день за днём, неделя за неделей — расцветала. Люди переставали бояться завтрашнего дня. Улицы становились чище. На рынках появлялся избыток зерна. В частных школах сидели рядом мальчики и девочки. Храмы снова наполнялись благовониями, а ночью над крышами больше не витал дух тревоги.

Глава 217. Тиран и соблазнительница

Во всей тысячелетней летописи Цинъюнь имя Цзи Боцзая прочно заняло место под грозным титулом величайшего тирана. Ни до него, ни после истории не знала правителя столь безжалостного, столь дерзкого, столь непокорного даже небесным установлениям.

За годы его правления были казнены более двухсот тридцати чиновников. В стороне оставим причины их падения — одни погрязли в коррупции, другие замышляли мятеж, третьи просто встали не с той ноги перед Владыкой. Но одно лишь число внушало благоговейный страх.

А уж если вспомнить, что рядом с ним стояла Мин И — страх этот превращался в легенду.

Жизнь Мин И сама по себе была словно сказание, слагаемое в веках. Сначала — в обличье юноши — она сокрушала противников на протяжении семи лет, неизменно побеждая в великом турнире Собрания Цинъюнь. Её имя стало синонимом силы, достоинства и непреклонности.

Позднее, открыв свою истинную суть, она предстала в облике женщины и стала правительницей да сы Чаояна — одного из важнейших городов.

И при ней Чаоян расцвёл. Женщины, веками пребывавшие в тени, поднялись. Их голос зазвучал в академиях, в суде, в залах правления. Впервые за всю историю половина чиновников в дворцовом зале оказалась — женского рода. А на очередных турнирах Собрания Цинъюнь среди участников начали появляться женщины-воительницы, что не уступали в боевых искусствах никому.

Но даже при всех этих свершениях, при всей своей славе, в исторических хрониках Мин И всё же осталась — очаровательной гибелью, соблазнительницей при тиране.

Не потому что в ней было нечто по-настоящему тёмное или зловещее. Просто потому, что у каждого настоящего тирана должна быть своя соблазнительница. Таковы были каноны — и кто бы посмел их оспорить?

Тем более что любовь Цзи Боцзая к Мин И была известна всей Поднебесной — ослепительная, беззастенчивая, почти вызывающая.

Он дал своей династии имя, выведенное не из своего титула, не из древних пророчеств, а из её имени.

Он назвал страну Мин.

На десятом году Великой Минской эры знатный клан рода Цзэн поднял мятеж.

Император сам возглавил поход.

Тысячи голов были отсечены в полях — и при этом у Владыки не угасал ни гнев, ни жажда крови.

Сановники в