Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

госпожи Мин. Если ты станешь его женой, люди не оставят это без пересудов. Всю жизнь тебе придётся жить под её тенью. Всю жизнь они будут шептаться за спиной — и ты не сможешь ни опровергнуть, ни доказать ничего.

Барышню Сюй никогда не страшили людские пересуды. Она не боялась шепчущихся за спиной языков и осуждающих взглядов. Всё, чего она тогда хотела — понять, почему этот с виду спокойный, красивый, почти безупречный учёный всегда ходит с нахмуренными бровями, будто несёт в себе всю тяжесть небес.

Она мечтала разгладить эту складку у него на лбу, хотела стать той, с кем он будет смеяться, с кем разделит простую, тихую радость жизни. Её тянуло к нему — не как к титулу, не как к статусу, а как к человеку, в котором таилось что-то упрямо настоящее.

Но Чжоу Цзыхун был непреклонен. Его равнодушие оказалось куда холоднее зимнего ветра. Сколько бы уважаемых свах она ни посылала, сколько бы тонких намёков ни старалась вложить в придворные беседы — всё напрасно. Он отказывался, вежливо, но твёрдо. Всегда.

И всё же Госпожа Сюй не сдалась. Она была из тех, кто, однажды приняв решение, шёл до конца. Два года — два долгих года — она искала пути, искала слова, искала момент. И когда всё остальное не сработало, однажды просто вышла ему навстречу и закрыла дорогу, встретив взглядом:

— Раз вы больше не благородный супруг госпожи Мин… почему всё ещё не хотите жениться?

Чжоу Цзыхун смотрел на неё с тем же выражением, что, должно быть, обращают на ветку у дороги, на цветок, выросший среди трав. В его взгляде не было ни насмешки, ни грубости — лишь та самая ровная, безмятежная отстранённость.

— Я не хотел, чтобы она соглашалась на компромисс, — тихо произнёс он. — Так почему должен соглашаться я?

Госпожа Сюй тогда ничего не поняла. Эти слова были как шелк — гладкие, но цеплялись за душу.

Она просто знала: он не такой, как все. В нём не было мужского бахвальства, не было требовательной силы, перед которой другие склоняют головы. Он не подавлял, не превосходил — он был светом за мутным стеклом, тихим, ускользающим.

И именно поэтому госпожа Сюй решила: если уж ей и суждено выйти замуж, то только за него. За этого мужчину, который никогда не станет её по-настоящему, но которого она будет ждать, даже находясь рядом.

Вот почему, стоило барышне Сюй услышать, что Его Величество получил ранение, а госпожа Мин, не покидая дворцовых покоев, денно и нощно его опекает — она сразу поняла: момент настал.

Подгадав час, она сама пошла искать Чжоу Цзыхуна.

Всё оказалось в точности так, как она ожидала.

Он был пьян — до беспамятства. Вино пропитало его одежду, рот бессвязно шептал что-то о том, что давно пора было всё отпустить.

«Давно… следовало отпустить», — повторял он, будто заклинание.

Барышня Сюй медленно опустилась рядом, склонилась, чтобы лучше его слышать, и мягко, почти невесомо, произнесла:

— Хотите отпустить? Я могу вам помочь.

Он смотрел на неё в упор, глаза были затуманены, но взгляд всё ещё держался — упрямый, горький, растерянный.

— Почему ты? — хрипло спросил он. — Что во мне такого, что ты цепляешься за меня уже два года?

Госпожа Сюй не отводила взгляда. Подняла ладони, начала загибать пальцы — один за другим, будто перечисляла сокровища:

— На состязании по мацзю[1], вы выглядели хрупким и утончённым, но именно вы защитили меня от хулигана из дома Сун. Вы вступились — и мы выиграли.

— На заседании совета вы встали за моего отца, когда его хотели выставить лжецом.

— Во время восстания в Чаояне — вы один вышли к толпе, и ваши слова успокоили три тысячи мятежников. Ни кнутом, ни мечом — только словом.

— Когда на Женскую половину академии Юаньшиюань напали фанатики, вы лично повели отряд и сняли осаду.

Она остановилась, сложила руки перед грудью, словно держала в них свет.

— Всё, что вы сделали, я помню. Каждую мелочь, каждый шаг.

Но, знаешь, что врезалось в сердце глубже всего?

Она улыбнулась — неуверенно, с затаённой теплотой:

— Та первая, случайная встреча на улице. Когда я просто увидела вас в толпе — и поняла, что больше не смогу забыть. Господин Чжоу, вы знаете? — голос барышни Сюй дрожал, но не от страха. — У некоторых людей… чувство возникает лишь однажды за всю жизнь. Если в самую первую секунду оно вспыхнуло — значит, вспыхнуло навсегда. Даже если вы не возьмёте меня в жёны… вы всё равно останетесь в моём сердце — на всю жизнь.

На всю жизнь остаться в чьём-то сердце — разве это не страшная, не прекрасная, не разрывающая душу истина?

Чжоу Цзыхун не выдержал. Что-то в нём оборвалось, что-то — поддалось. Он притянул её к себе, резко, с болью, с тоской, впившись губами в её тонкое ухо, словно в последнюю точку дыхания, которую ещё может себе позволить.

А потом… пришло утро.

Он проснулся первым. Глаза медленно открылись, и первое, что он увидел — это её, спящую в его объятиях. Волосы рассыпаны по подушке, кожа ещё дышит теплом прошедшей ночи. И всё внутри него похолодело.

Лицо побелело — в нём отразился ужас от собственного поступка.

Госпожа Сюй тоже проснулась. Лицо её было бледным, видно — ночь была не ласковой и не лёгкой. Но несмотря на усталость, на боль, на возможный стыд, в её глазах всё равно горело что-то ясное, почти ликующее.

— С твоими принципами, — прошептала она, — ты теперь обязательно на мне женишься.

Она была права. Он действительно не мог поступить иначе. Он не был из тех, кто бросает слово или забывает о долге. Он женился на ней.

Но пригласить Мин И… он так и не решился. Не смог. Приглашение так и не отправилось в сторону дворца.

— Ничего, — сказала тогда госпожа Сюй, отводя глаза, — у нас с тобой вся жизнь впереди.

Может, один-два года ты ещё будешь помнить о ней. Но пройдут три года. Потом — четыре. Пять. Шесть… И однажды ты увидишь меня, наконец — по-настоящему.

Слова, произнесённые когда-то с такой уверенностью, теперь казались далёкими и наивными. Прошло семь лет — и вся юношеская смелость, с которой она когда-то смотрела в лицо жизни, будто бы испарилась без следа.

Госпожа Сюй сидела на мягком ложe, неподвижно, с отрешённым взглядом, устремлённым в пустоту — в лицо человека, что когда-то стал её мужем. Он сидел перед ней, словно потеряв душу.