Клаудио - Джинджер Талбот

Пожимаю плечами.

— Именно я? Имею в виду, подхожу ли я ему больше, чем любая другая женщина, которую он мог бы схватить на улице?

Он хмурится: — Если ты так думаешь, значит, знаешь его не так хорошо, как я думал.

Разочарованно качаю головой. Повернувшись к нему спиной, хватаю мобильник и набираю домашний номер отца. Звонок переходит на голосовую почту, и я вешаю трубку.

Уже собираюсь зайти в палату брата, когда Кармело кладет руку мне на плечо.

— Послушай. Я знаю Клаудио очень давно, еще с тех пор, как мы были подростками. С тобой он ведет себя иначе, чем со всеми, с кем я его видел. Имею в виду, днем и ночью. Я никогда не замечал, чтобы он проводил с женщиной больше часа или двух, а как только заканчивал, он...

При мысли, что Клаудио может быть с другой женщиной, даже на час, даже на минуту, мне хочется пробить стену. Я поднимаю руку.

— Остановись! — быстро перебиваю его. — Слишком много информации.

— Вот видишь, — самодовольно говорит Кармело, — он тебе небезразличен.

— Ты сделал это нарочно? — требую я.

— Возможно, — в его карих глазах мелькают искорки веселья.

— Мудак, — качаю головой, заходя в палату брата. Прошла неделя с момента инцидента. Он спит, тихонько похрапывая. Припухлость на лице немного спала, а синяки стали зелено-желтыми. Когда подхожу ближе, замечаю, что у его кровати стоит огромная ваза со свежими цветами.

Точно такая же стояла на тумбочке отца. У меня мурашки бегут по коже. «Я везде следую за тобой. Не облажайся», — намекает Клаудио в своей обычной, не слишком деликатной манере.

Придвигаю стул и сажусь рядом с братом, и он, вздрогнув, просыпается и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Привет, Джимбо.

— Привет, стрекоза. Выглядишь расстроенной. Что случилось? — спрашивает он хриплым голосом.

— Папа ушел, — сообщаю ему, — выписался, вопреки рекомендациям врачей. Я пыталась позвонить ему домой, но он не ответил. Кто знает, был ли он там вообще.

Джеймс хмурится, а затем морщится от боли.

— Серьезно? Чертов неудачник, — обиженно бормочет он.

— Да, — говорю я, но все еще вытираю слезы со щек рукавом.

— Он всегда уходил, не так ли? Его никогда не было рядом с нами, — угрюмо заявляет Джеймс.

— Знаю. Но это все равно хреново, — протягиваю руку и сжимаю его ладонь. — Ты выглядишь лучше. Ну, во всяком случае, не так ужасно.

Он поднимает мою руку и, прищурившись, смотрит на палец.

— Это обручальное кольцо?

Отдергиваю руку. О, черт. Я забыла его снять.

Что ж, когда-нибудь мне бы все равно пришлось сказать ему об этом. Так почему бы не сделать этого сейчас.

— Я замужем за Клаудио Абруцци, — говорю я.

— Хватит издеваться надо мной, — он морщится и с трудом принимает сидячее положение. — Головорез Диего Косты? Парень, которого они послали за мной, когда я стащил деньги? Не может быть.

— Городские архивы утверждают обратное. Я больше не Хизер Дженкинс. Я миссис Хизер Абруцци, — черт, странно произносить это вслух. Мне не противно от того, как это звучит, хотя должно быть.

Джеймс громко стонет: — Хизер, нет. Зачем ты это сделала? Ты же сама говорила мне держаться подальше от Семьи! Ради всего святого, Клаудио худший из них. Этот парень просто психопат. Он получает истинное удовольствие от причинения боли.

— Да, но, сбежав, ты не оставил мне особого выбора, — пылко говорю я.

Он выглядит побежденным.

— Тебе пришлось выйти за него из-за меня?

— Это... что-то вроде делового соглашения, — уклончиво отвечаю я. — Ему нужна была жена, и в обмен он простил твой долг.

Опухшее, покрытое синяками лицо Джеймса искажается в выражении полнейшего ужаса.

— Господи, Хизер. Что я с тобой сделал? Черт. Я должен был остаться и принять то, что мне было уготовано.

— Нет, все в порядке. Не беспокойся обо мне. Мы отлично ладим, — говорю я. — Мафиози, как правило, хорошо относятся к своим женам. Я живу в прекрасном загородном доме, у меня полный шкаф дизайнерской одежды, и мы уже говорили о том, что в сентябре я вернусь в колледж, — ну, я заговорила об этом, а Клаудио отмахнулся.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Ты говоришь это только для того, чтобы я почувствовал себя лучше?

— Нет, клянусь, это правда, — ну, часть правды. Нет смысла выкладывать все прямо сейчас, потому что тогда мне придется вдаться во все подробности нынешней жизни, и Джеймс взбесится.

Когда он сможет ходить самостоятельно, тогда все и расскажу. И мы решим, где нам спрятаться до конца наших дней.

— Ты связана браком с организацией, которая упекла меня сюда, — мрачно говорит Джеймс. Он ерзает на кровати и снова морщится. — Семейные ужины на День благодарения выдадутся несколько неловкими, ты так не считаешь?

— Думаю, тебе повезло, что ты еще более-менее цел, — говорю я. — Клаудио был снисходителен по отношению к тебе ради меня. И да, это..., — указываю на его избитое, покрытое синяками тело. — Это он был снисходителен. Тебе повезло, что твоя кожа все еще на тебе.

Он опускает глаза.

— Знаю, — шепчет он, — я получил по заслугам. Ты была права, а я ошибался. Счастлива?

— Ты серьезно? — наклоняюсь и очень нежно обнимаю его, и он стонет от боли. — Конечно, я не счастлива. Мой младший брат лежит на больничной койке. Когда выберешься отсюда, ты пойдешь учиться. В колледж, профтехучилище, мне все равно, — не упоминаю, что это будет в другом городе и под вымышленным именем. Разберемся с этим позже.

— А как же папа? Мне нужно работать. Он не может сам себя содержать.

Устало качаю головой.

— Джеймс, уже осточертело откладывать наши жизни ради него. Он сам сделал это с собой. Клаудио оплатил аренду папиной квартиры на следующие несколько месяцев, но даже если бы он этого не сделал, папа сам заварил эту кашу, вот пусть и расхлебывает, — эти слова вызывают горечь во рту, но их необходимо произнести. — Мне давным-давно следовало дистанцироваться и перестать помогать ему. Но мы потеряли маму, и я не хотела потерять и его, но, по правде говоря, мы уже это сделали. Я заставила тебя чувствовать себя обязанным, будто поддерживать его — это наша работа, и это было неправильно.

— Вау, — он удивленно смотрит на меня. Раньше я была главным защитником отца. Всякий раз, когда Джеймс начинал жаловаться на него, я закрывала ему рот, — как-то грубо.

— Как-то правдиво, — говорю я. Целую его в лоб. Он вздрагивает.

Остаюсь с ним поболтать еще немного, прежде чем уйти.