Клаудио - Джинджер Талбот

качает головой, слезы текут по ее щекам. Чувствую их жжение, как будто это мои собственные слезы, как будто кислота стекает по моему лицу, но ничего не говорю.

— Как ты можешь даже спрашивать об этом? Разве я когда-нибудь давала тебе повод так думать? Я предпочту остаться в одиночестве, чем буду заперта в ловушке с мужчиной, который меня не любит.

— Ты вышла за меня, чтобы твой брат продолжил дышать. Тебе лучше помнить об этом.

— Если ты снова причинишь боль моему брату или кому-то, кто мне дорог, я сбегу от тебя или умру, пытаясь. Тебе лучше помнить об этом, — выплевывает она.

Мы подъезжаем к дому, и я выбегаю из машины, прежде чем скажу что-то, о чем потом буду жалеть, и направляюсь в спортзал, чтобы выместить свою ярость на боксерской груше.

Я мог бы произнести слова, которые она хочет услышать, но она уловит ложь в моем голосе. Если бы мог сказать кому-то «я люблю тебя», это была бы она. Но она никогда не услышит этих слов.

Когда был в подвале дяди, когда меня день за днем разрывали на части, с утра до ночи заставляли страдать от боли... когда Дитмар насиловал меня так, что я даже сейчас не осмеливаюсь позволить себе вспомнить все... я запер свои чувства где-то глубоко в темноте. Это был единственный способ сохранить рассудок. Не покончить с собой. Я должен был внутренне оцепенеть.

Если открою это место внутри себя, кто знает, что я там найду?

Глава 18

Сегодня воскресенье, и Кармело отвезет меня в больницу. Клаудио будет отсутствовать весь день; разумеется, он не сказал мне, чем занимается.

Желудок переполнен после завтрака, которым Клаудио накормил меня перед уходом, я устала и нервничаю.

Вчера вечером Клаудио впервые не захотел заниматься со мной сексом. Он в ярости из-за того, что я попросила отпустить меня. Он едва ли сказал пару слов, когда кормил меня.

Я сумасшедшая, раз прошу его о большем? Раз хочу большего, чем физическая страсть и шкаф, полный дизайнерской одежды?

Иногда мне так кажется. Он может быть обаятельным и забавным, может заставлять меня чувствовать себя самой желанной женщиной на планете. Но потом замечаю, как он ни с того ни с сего замыкается в себе, внезапно отстраняясь от меня и становясь жестким и злым. В одну минуту Клаудио со мной, а в другую — уже за миллион миль от меня. Если я пытаюсь заговорить с ним, когда Клаудио пребывает в таком настроении, он выбегает из комнаты.

В любом случае это никогда не было настоящим браком. За мной по-прежнему постоянно наблюдают, держат под контролем, угрожая насилием. Клянусь, что вытащу нас с братом из этого, и мы уедем далеко-далеко. Черт, я даже Мэри могу забрать с собой.

Эта мысль значительно поднимает мне настроение до тех пор, пока я не оказываюсь в палате отца. Или, скорее, в месте, которое являлось палатой отца. Его нет, а кровать занята незнакомцем.

Огромная ваза у кровати, которая, казалось, всегда была наполнена свежими цветами, когда я приходила навестить его, тоже исчезла. Новый пациент спит, поэтому я не могу поинтересоваться, как давно он здесь, и знает ли он, что случилось с предыдущим пациентом.

Отец вчера был здесь. Я знаю, потому что звонила ему перед походом в салон красоты. Он был в полном порядке. Сказал, что чувствует себя намного лучше, его голос звучал увереннее, чем когда-либо за последние месяцы. Различные лекарства и процедуры, казалось, помогали.

Так почему же его здесь нет?

Меня охватывает паника. Если бы он умер, они бы сообщили мне, не так ли? Я указана в качестве контактного лица в экстренных случаях.

Кармело в коридоре. Он как дежурный в тюрьме — не отходит от меня ни на шаг.

— Тебе что-нибудь известно об уходе моего отца? — спрашиваю я. Мой голос повышается, и я делаю глубокий вдох. Что-то явно произошло, иначе бы отец позвонил мне и сказал, что выписывается.

— Нет, с чего бы мне знать? — он выглядит озадаченным. — Я всего лишь водитель. Мне нихрена не докладывают.

Пока он говорит, я спешу на сестринский пост, а он следует прямо за мной, как большая, непоколебимая тень.

Медсестра хмурится, глядя на экран компьютера.

— Здравствуйте, я пришла навестить отца, Стюарта Дженкинса. Палата 17.

Она поднимает на меня взгляд, преувеличенно вздыхает, а затем возвращает свое внимание к экрану компьютера.

— Я почти уверена, что он... позвольте мне проверить..., — она, не торопясь, печатает, с выражением раздражения на лице, а я стою и умираю.

— Вы почти уверены, что он что? — требую я. — С ним все в порядке? Я должна знать!

Она перестает печатать, отодвигает стул и бросает на меня раздраженный взгляд.

— Мисс. Мне нужно, чтобы вы успокоились, если хотите, чтобы я получила эту информацию для вас.

Кармело наклоняется вперед. Заметив шрам на его лице, она с любопытством разглядывает его, что злит меня еще больше.

— Скажи ей, где, блядь, ее отец, если хочешь сохранить свои пальцы.

Ее глаза расширяются от испуга.

— Я вызову охрану!

— Обязательно. Но смогут ли они вставить твои зубы обратно?

Глядя на него, она наклоняется вперед и что-то набирает на клавиатуре. Затем кивает: — Он выписался, вопреки рекомендациям врача, пару часов назад.

У меня замирает сердце. Он как-то облажался. Вот почему не позвонил мне.

— Почему? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Я не имею права делиться с вами этой информацией.

— Он подписал документы, согласно которым я могу иметь доступ к его медицинской карте.

— Ну, он отозвал заявление, — резко говорит она. Сердце снова пропускает удар. Есть только одна причина, по которой он мог так поступить. Он был пьян или пытался достать выпивку, и они попросили его уйти.

— Элисон здесь? — Элисон может быть грубой, но, похоже, ей небезразличен мой отец. Может быть, она расскажет что-нибудь, если сочтет это выгодным.

— Ее не будет до среды, — медсестра бросает испуганный взгляд на Кармело. — А теперь, пожалуйста, уходите, или я прикажу вас выпроводить.

Когда мы направляемся к лифту, мои плечи никнут. Брата перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату. Скоро его отправят в реабилитационный центр для прохождения физиотерапии.

— Спасибо, что помог, — говорю я Кармело, когда лифт поднимается на следующий этаж.

— Конечно. Ты же семья. Мы прикрываем друг друга, — отвечает он.

— Я — семья?

— До тех пор, пока не сделаешь что-то, что может навредить