История Кузькиной матери - Марьяна Брай

– Всё. Рассказала и иди. Ребенка подымать пора! Да гляди, чтобы умылся. Свежую рубашонку достань, – повариха, видимо, поняв, что я чувствую, решила поскорее завершить эту беседу.

 Маша выбежала, а я всё стояла, плотно сжав губы. Вот ведь клубок змей, а! Видите ли, я, старая перечница, за молодым пацаном бегаю? Мало того: держу его у себя, заговорила, опоила. Глупости!

Мои руки непроизвольно сжались в кулаки. Этот разговор, эти мерзкие намёки – они били по самому больному, по моему достоинству, по принципам. В прошлой жизни я бы таких сплетниц быстро на чистую воду вывела, заставила бы ответить за каждое слово. А здесь что? Здесь только и оставалось, что молча переваривать эту гадость.

– Спасибо, Алёна, – выдавила из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но в нём уже не было прежней мягкости.

А потом подошла к столу, взяла нож и начала с поразительной точностью отрезать тонкие ломтики остывшего яблочного рулета. Каждый кусочек, блестящий на срезе, нежно-золотистый, словно янтарь, был воплощением наших трудов. И этот рулет с тонкой коричной ноткой пах так маняще, что, казалось, мог успокоить любые бури. Однако буря в душе моей только начиналась.

Глава 29

Горький привкус сплетен, подслушанных Марией, никак не хотел меня покидать.

«Плетёт сети.», – ехидно шептало в голове, как только я оставалась наедине со своими мыслями. Да я и в лучшей жизни на такие ухищрения не шла. И теперь, значит, мне приписывают какие-то там матримониальные уловки? Возмутительно! От этой мысли даже хотелось вонзить нож в стол.

Однако стоило мне выглянуть во двор, как вся злость немного притухала. Там, под сенью старой яблони, Василий, статный и терпеливый, объяснял Кузе что-то про карты. А Кузя, разинув рот, ловил каждое слово наставника. Для того чтобы мальчику было интересно, его новый учитель придумал игру: поиск сокровищ в саду. Это же надо догадаться? Тот всё никак не мог понять, где север, а где юг и почему они не меняются местами, если уж земля «вертится».

Глаза мальчишки горели таким восторгом, что сердце моё невольно смягчалось. С тех пор, как Василий Данилыч взялся за обучение, Кузя стал просто неузнаваем. Он читал запоем, решал задачки с невиданным рвением. А уж про фехтование и верховую езду можно было и не говорить: каждый урок для него был сродни празднику.

– Матушка, Василий Данилыч сказал, что настоящему мужчине важно не только силу иметь, но и ум! – с гордостью заявил он вчера, чем растрогал до глубины души.

– Правду он говорит, дорогой мой, – я усадила Кузю на колени и заметила, что если раньше мальчик сам жался ко мне, в любую секунду торопился поластиться, то теперь будто отстраняется.

В душе неожиданно кувыркнулся комочек, наличие которого раньше не замечала. Я понадеялась, что мне показалось, будто мальчик отстраняется. Но вот тот момент, что я запереживала об этом… Прислушалась к себе и нащупала внутри тоненькую ниточку – сожаление о взрослении Кузьмы. Наплевав на его острые локотки, прижила к себе еще сильнее.

– Ну, чего это вы? Я ведь не маленький уже! – недовольно буркнул Кузьма и свёл брови.

– А я знаю, что не маленький! Ты и сильный, и умный у меня, да только дело не в тебе, милый. Дело во мне.  Позволь мне тебя ещё пообнимать. А то как вырастешь, так и вовсе не сядешь на колени, – я не узнавала себя, не могла поверить, что столько чувств внутри к этому рыжему, юркому, как кот, парнишке.

Отказаться от уроков, от талантливого наставника, который смог так быстро привить Кузе любовь к знаниям и дисциплине, было бы преступлением. Но и видеть Василия постоянно, зная, какие пересуды ходят по округе, было не слишком приятно. Да и он сам, скорее всего, знает об этих сплетнях. Переживала я больше за то, что он решит, будто я и правда решила его охомутать.

Поэтому выработала свою тактику: старалась не пересекаться с молодым помещиком. Завтракала, когда Василий с Кузей уже уходили на конную прогулку, обедала, когда они запирались в кабинете за книгами. А ужинать и вовсе предпочитала попозже, когда Василий уже успевал уехать домой.

Сегодня я специально задержалась на кухне, помогая Алёне чистить картошку, дожидаясь, пока послышатся звуки удаляющихся лошадиных копыт.

– Алла Кузьминична, ну что вы, право слово, возитесь! – ворчала повариха, но с доброй улыбкой. – Это не ваше дело, барышня.

– Мое, Алёна, мое, – пробормотала я, отбрасывая очистки. – Где хозяйка, там и порядок.

И тут до меня дошло. Порядок. Именно. Я всю жизнь наводила порядок, а тут из-за каких-то бабских сплетен должна менять свои планы? Отказываться от блага для Кузи? Да ни за что! Подумав об этом, я вдруг почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.

 «Чёрт с ними, со сплетнями!» – решительно сказала я себе. Мальчик счастлив, учится, развивается. А до Марии Петровны и её ехидных подружек мне нет никакого дела. Пусть себе судачат. Бывшая Кузькина мать не собиралась ни перед кем отчитываться. И уж тем более упрощать жизнь помещице, которая явно жаждала увидеть, как я с позором откажусь от помощи Василия и ещё больше заострю на себе внимание. Наоборот! Пусть смотрят и удивляются.

Мои «сети» они ещё не видели! А если уж мне понадобится, я такие сплету, что мало не покажется! Я почувствовала прилив былой энергии. Эта новая эпоха с её интригами и пересудами казалась теперь не такой уж и сложной. В конце концов, я умела играть по любым правилам, особенно если речь шла о защите тех, кто мне дорог.

А ещё я и сама не хотела, чтобы Василий пропал из моего поля зрения. С ним дом изменился, все дела теперь были как будто рассредоточены вокруг них с Кузей: мы планировали обеды и ужины, следили, чтобы комнаты были подготовлены к урокам. В общем, теперь у меня было и занятие, и какая-то логика в этой жизни. Хоть и зиждущаяся на быте, но была.

Как я ни старалась выстраивать своё расписание, чтобы наши с Василием пути пересекались как можно реже, жизнь