История Кузькиной матери - Марьяна Брай

Много раз у нас был разговор об этом, но если он научился не хвастать перед деревенскими ребятишками, то дома сдержать себя не мог: мне расхваливал свои достижения в учебе, а с учителем вот – меня! И да, даже вдвоём с учителем нам не удавалось вытравить из мальчишки эти фразочки.

 Я мысленно дала сыну подзатыльник. Маленький предатель! Василий Данилович, конечно же, тут же поднял на меня глаза с живым интересом.

– Рулет? Звучит интригующе, Алла Кузьминична. Неужели вы скрываете от нас свои таланты?

Мои отговорки о том, что это всего лишь «старый бабушкин рецепт, ничего особенного», были бесполезны. Пришлось идти на кухню готовить чай и нарезать этот так называемый десерт.

 Когда учитель попробовал тонкий ломтик, его глаза удивленно расширились. Он даже ложку отложил.

– Алла Кузьминична… – начал он медленно, словно пробуя на вкус не только рулет, но и слова. – Это… это просто волшебно! Я никогда ничего подобного не пробовал! Это не повидло, это… это произведение искусства!

Приятно, чего уж там. Даже мне, матёрой милиционерше, такие комплименты были не чужды. Но мне кажется, он не поверил, что я что-то сделала своими руками. Да я сама бы не поверила, что эта кисейная барышня что-то вообще делает своими ручками. К слову, руки больше не выглядели тонкими палочками. Кроме того, что я их чуть поправила питанием, теперь на них имелись ещё и ранки на любой вкус: тут тебе и ожоги, и порезы, и результат длительной чистки кухонного стола в виде мозолей – уж больно скучно было мне сидеть без дела.

А когда Кузя в очередной раз обрабатывал мои мозоли, то посоветовал найти дело попроще. Вот я и начала вязать. Процесс успокаивал, но не нравился, как и раньше. Однако просто сидеть в гостиной и пялиться на занятую делом парочку было нельзя. Можно, конечно, взять вышивание, но оно мне казалось ещё скучнее.

А потом был самый солнечный день за последние пару недель. Не морозный, но яркий, когда воздух искрился, а снег под ногами не скрипел, как чистый крахмал, а лип огромными лепешками на обувь, на колёса телег.

Василий Данилович, закончив урок, вдруг предложил:

– Алла Кузьминична, погода чудесная. А не хотите ли прогуляться? Кузя давно просится на улицу, да и подышать свежим воздухом не помешает. Я уже собиралась вежливо отказаться, сославшись на «дела», но Кузя, почуяв неладное, тут же ухватил меня за руку:

– Матушка, ну пожалуйста! Пойдём снеговика слепим! Я никогда не лепил, ещё ни разу в жизни! А Василий Данилыч обещал ему и глаза, и нос сделать. Сказал, что будет он у нас тут стоять всю зиму! – поток слов изо рта мальчика не прекращался.

И я уверена была – не иссякнет, если не соглашусь. Ну, снеговик, значит, снеговик! Как тут откажешь этому горящему взгляду?

И вот мы втроём, закутанные в тёплую одежду, вышли во двор лепить снеговика. Дружно катали огромные тяжёлые комья влажного снега. Мои руки в шерстяных варежках соприкоснулись с руками Василия в перчатках, когда мы вместе толкали очередной шар к месту будущей «дислокации» нашего снежного идола. И я, клянусь, сквозь толстую шерсть почувствовала, как напарник вздрогнул от этого мимолетного прикосновения. Сердце у меня тоже ёкнуло, сделав кульбит где-то в районе горла. В тот момент я поняла, что любуюсь им уже не просто как красивым и умным человеком, но и… как мужчиной.

С тех пор я стала замечать, что в выходные, когда Василий Данилович не приезжал и мы оставались с сыном вдвоём, в доме будто выключали какой-то важный звук. Нет, мы тоже играли, шутили, я читала сыну вслух. Но всё было как-то иначе. Смех Кузи был, но какой-то другой: не такой заливистый и счастливый, как в присутствии учителя. Да и я сама то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к скрипу ворот, ожидая услышать цокот копыт.

Когда снег уже лёг окончательно, и разъезжавшаяся под ногами колея на дороге окрепла от мороза, мне пришло письмо. Почтальон, старенький дед в тулупе, принёс его вместе с местной газетой. Я взяла в руки тонкий конверт, надписанный витиеватым женским почерком. Сердце неприятно сжалось. Я в этом мире ничего хорошего от людей не ждала, а от женщин тем более.

 Письмо было от кого бы вы думали? Да-да, от сестры. Той самой сестрицы, которая и пальцем не шелохнула, чтобы защитить нас после смерти мужа, позволив Харитоновым вышвырнуть на улицу мать с ребёнком. Интересно, чего ей теперь от меня понадобилось?

Решив не открывать послание до утра, я легла спать, а утром забыла о нём вовсе! Не потому, что память старалась уберечь меня от неприятных моментов, а просто потому, что я небрежно бросила  его в секретер.

Наконец пришёл долгожданный понедельник. В этот день рано утром Кузя отправлялся на охоту! Несмотря на то, что он ехал туда с двумя опытными мужчинами, сердце моё было не на месте. Как тут не забудешь о письме незнакомой и даже неприятной мне женщины?

Сначала я несколько минут к ряду тараторила указания для Тимофея, вызвав его в кухню. А потом уже помогая Кузе запрыгнуть в седло к учителю, давала советы этим двоим. Кузя недовольно хмурился, но терпеливо выслушивал.

Всё бы ничего, но поехали они с ночёвкой и вернуться должны были не раньше, чем завтра вечером. Мне полагалось чем-то занимать себя, а вязание, как вы поняли, без учителя было совершенно бессмысленно.

Спросив Марию и Алёну, чем им можно помочь, и не дождавшись ответа, я решила спуститься в хранилище и сделать ревизию. Потом заглянула в подвал и туда, где стоят лари с мукой и пшеницей. Везде у Тимофея был порядок. Придраться было не к чему.

Мы с Алёной запланировали к завтрашнему ужину пироги, и я отправилась осмотреть пустующие комнаты. Как вы понимаете, центрального отопления в доме не было, и топились они с помощью голландок, печей, облицованных плиткой, и каминов. Не хотелось, чтобы в доме завелась сырость, а с ней и плесень. Но и тут меня ждал провал: в доме тоже все было хорошо.

Побродив из угла в угол целый день, я почитала перед сном записки какого-то доктора,