История Кузькиной матери - Марьяна Брай

словно нарочно подкидывала мне под ноги палки. С приходом первых осенних заморозков, когда Тимофей уже начал ворчать на приближающиеся настоящие морозы и первые снежинки, встречи становились неизбежными.

Если раньше Кузя с Василием могли проводить уроки на свежем воздухе или уезжать на верховую прогулку, то теперь их всё чаще приковывала к дому осенняя хмарь. Приходилось им ютиться то в кабинете, то в одной из малых гостиных, куда я обычно заглядывала лишь по большой необходимости. Вот и сегодня я, позабыв, что урок географии должен был проходить, кажется, именно в гостиной, спустилась вниз с намерением найти одну из своих вышивок, накануне, видимо, оставленную на диване.

Едва я переступила порог, как моё движение замерло. В глубоком кресле у окна, откуда открывался вид на покрытые инеем кусты, сидел Василий. Он был погружён в какую-то толстую книгу в кожаном переплёте. Его профиль, освещённый бледным светом из окна, казался почти античным. Ни звука, ни шороха, только шелест страниц, когда он переворачивал их. Кузи рядом не было.

Поняв, что отступление моё быстро станет замеченным, сделала уверенный шаг вперед

– Василий Данилович, – нарушила я тишину, и он вздрогнул, резко закрывая книгу. Я почувствовала лёгкое смущение оттого, что застала его врасплох. – Простите, я не знала, что вы здесь. А Кузя где?

Он поднялся, склонив голову в лёгком поклоне, и отложил книгу на небольшой столик.

– Ничего страшного, Алла Кузьминична. А Кузя… Ребёнку между уроками нужно размяться, иначе, как показывает практика, он теряет внимательность и начинает витать в облаках. Вот он и выскочил во двор, едва заметив свою подружку, которая крутилась перед окнами явно с этой самой целью. Я дал ему час на прогулку. Позвольте, – он жестом указал на кресло напротив, – присаживайтесь.

 Я благодарно кивнула и опустилась в мягкое кресло. Длинная затянувшаяся пауза мне не нравилась. Нависла какая-то неловкость, словно мы оба ждали чего-то.

– Как идёт обучение? – попыталась я разрядить обстановку. – Кузя не слишком вас утомляет своими вопросами?

Василий улыбнулся, и его глаза, до этого серьёзные, заблестели.

– Что вы, Алла Кузьминична! Мальчик жаден до нового, до знаний. Он, словно губка впитывает всё, что я ему рассказываю. И задаёт такие вопросы, которые иному взрослому в голову не придут. Я порой сам удивляюсь его пытливости. Ему всё интересно: и как звёзды называются, и почему зимой снег идёт, и откуда реки берутся. Вот недавно мы с ним изучали географию дальних стран. Кузьма так живо представлял себе эти экзотические земли, что я и сам чуть не увлёкся, забыв о времени.

Учитель рассказывал о Кузе с таким искренним воодушевлением, такой радостью за его успехи, что я невольно про себя отметила: наставник из него вышел замечательный, и Кузе с ним очень повезло. Эта мысль смягчила меня, и я уже готова была перейти к обсуждению меню на ужин, как вдруг Василий резко сменил тему:

– Алла Кузьминична, – его голос стал чуть ниже, а взгляд пронзительнее, – почему вы меня избегаете?

Я моментально покраснела до кончиков ушей. Застигнутая врасплох, я начала отнекиваться, ссылаясь на неотложные дела, на множество хлопот по дому, на яблочное повидло, которое, вот незадача, как раз требовало моего пристального внимания.

 Он мягко улыбнулся, в глазах промелькнула искорка понимания.

– Будьте честны со мной, прошу вас. Неужели это из-за тех сплетен? Я знаю, что Мария Петровна, моя матушка, любит порой… приукрасить действительность.

«Приукрасить? Ты это так называешь? Да она просто выдумала эту чушь и поливает меня грязью!» – забилось в голове, но я решила не развивать эту мысль, чтобы он не заметил моей злости.

Я глубоко вздохнула. Отпираться было бессмысленно, да и к чему?

– Василий Данилович, – я постаралась придать своему голосу максимально спокойный и рассудительный тон, хотя внутри всё ещё бушевал гнев, – такого рода сплетен не избежать. Вдова с ребёнком на руках, живущая в доме, куда вхож молодой, неженатый, красивый мужчина… – я чуть усмехнулась, подчеркивая последние слова, – …это же прекрасное поле для обсуждений, не так ли? Наши добропорядочные соседки явно заскучали.

Василий совершенно неожиданно расхохотался. Негромко, но искренне.

– Знаете, Алла Кузьминична? – он выпрямился в кресле. – А мне нравится этот шум вокруг нас. Общество здесь настолько застоялось, что даже приятно быть центром пересудов. Привносить некий… динамизм, что ли, в их серые будни. Единственное, о чём я беспокоюсь, – его взгляд снова стал серьёзным, – чтобы эти сплетни не навредили вам лично. Или, упаси Господь, Кузе.

Я внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Его слова были такими неожиданными, такими… необычно заботливыми для мужчины этого времени, что я даже на секунду потеряла дар речи.

Глава 30

После того разговора в гостиной, когда Василий Данилович так прямолинейно, почти по-военному спросил о причинах моего избегания, словно лёд тронулся. Или, может, это я сама растаяла? Как бы то ни было, мои попытки выстроить китайскую стену между нами стали выглядеть… глупо.

 Сплетни сплетнями, но Кузя был счастлив, и это, пожалуй, было решающим аргументом. Поэтому я стала чаще присоединяться к ним. Брала с собой вязание – бесконечный шарф для Кузи, которому всё время было холодно, даже если дом натапливали, как баню, и садилась в кресле у камина в гостиной, где они обычно занимались.

Спицы мерно постукивали, петли ложились одна к одной, а я между делом тайком поглядывала на учителя. Он сидел за столом, склонившись над книгами, терпеливо объясняя Кузе премудрости арифметики или географии. Свет от огня в камине играл на тёмных волосах, и в его профиле было что-то такое… основательное. Мужское. И, кажется, моё внимание не оставалось незамеченным. Я порой ловила короткие, но внимательные взгляды в свою сторону, и тогда почему-то становилось жарко щекам.

Однажды за обедом Кузя, с аппетитом уплетая Алёнину похлебку, вдруг выпалил с набитым ртом:

– Матушка, а ты когда Василия Данилыча угостишь нашим рулетом из повидла? Такой вкусный получился, а надо было всего лишь сохранить повидло, чтобы зимой с голоду не пухнуть! Василий Данилович, вы бы попробовали! Пальчики оближешь! – Кузя, кроме того, что был великолепен, был еще сказочно хвастлив.