Я пришел спасти злодейку, а она решила захватить мир - Е. Лань

— Отдай! — зарычала я, пытаясь разжать его челюсти. — Отдай мои приказы, ты, пушистое исчадие ада! Если ты сожрешь координаты, я пущу тебя на коврик для прихожей! Я сдеру с тебя шкуру заживо!

Балу, совершенно не ожидавший такой агрессии от «слабой и больной» женщины, издал глухой, удивленный рык. Он попытался отмахнуться от меня лапой, но я, используя технику ближнего боя, уклонилась и повисла на его огромной шее, пытаясь дотянуться до пасти.

Медведь замотал головой. Я летала из стороны в сторону, но хватки не ослабляла.

— Выплевывай! Ну же! Там ядовитые чернила, ты сдохнешь в муках! — в отчаянии визжала я, забыв обо всяком достоинстве.

В пылу борьбы мы снесли пару декоративных ваз с подставок. Они разбились вдребезги. Балу, решив, что эта игра становится слишком шумной, отступил назад, потянув меня за собой.

Моя нога зацепилась за край ковра. Я потеряла равновесие и с громким стуком рухнула на спину, прямо посреди кабинета, больно ударившись затылком об пол.

Моя сложная, элегантная прическа растрепалась окончательно, нефритовые шпильки разлетелись по всей комнате.

Балу возвышался надо мной. Медведь сглотнул.

Мой зашифрованный приказ, плод гениальной стратегии, окончательно отправился в пищеварительный тракт медведя.

Я лежала на спине, тяжело дыша. Моя грудь вздымалась. Я смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня разрастается абсолютное, черное бессилие.

Всё пропало. Караваны Мастера Ма уйдут, мои люди не получат приказ, орден лишится финансирования. И всё это из-за того, что медведь захотел сладкого.

От обиды, от абсурдности ситуации и от колоссального нервного перенапряжения последних дней, у меня на глазах выступили слезы.

Я не плакала от боли или страха. Я плакала от чистой, неразбавленной, истерической злости на мироздание, которое послало мне Чон Мин-Хо и его Медведя.

Слезы покатились по вискам, прокладывая влажные дорожки. Я закрыла лицо руками, тихо, беспомощно всхлипывая.

Балу наклонил свою массивную голову. Он принюхался ко мне. Видимо, запах моих слез или моя внезапная беззащитность пробудили в нем какие-то звериные инстинкты сострадания.

Медведь тихо, виновато заворчал. Он отвернулся, тяжело шаркая лапами, подошел к открытой двери на веранду и скрылся в темноте зимнего сада.

Я осталась лежать на полу, всхлипывая в ладони. Я была раздавлена. Величайшая злодейка Севера, побежденная пищевыми пристрастиями косматого зверя.

Прошла минута.

Раздался тяжелый топот лап. Балу вернулся.

Я убрала руки от лица и с ненавистью посмотрела на него.

Медведь подошел ко мне вплотную. В его огромной, слюнявой пасти было что-то зажато.

Он наклонил голову и аккуратно, чтобы не поцарапать меня клыками, положил это «что-то» прямо мне на грудь.

Затем Медведь тяжело вздохнул, лизнул меня в щеку своим шершавым, горячим языком, от которого разило рыбой и сладкой тушью, и уселся рядом, преданно глядя мне в глаза.

Я скосила взгляд на свою грудь.

Там лежал цветок.

Это была Зимняя Камелия — Донбэк. Редчайший цветок, который распускается только в самые лютые морозы на заснеженных ветвях. Ярко-красные лепестки, покрытые капельками стаявшего снега и медвежьей слюны, контрастировали с моим темным платьем.

Животное, сожравшее мой стратегический план, принесло мне цветок в знак извинения.

Это было настолько нелепо, настолько трогательно и настолько абсурдно, что мой истерический плач внезапно трансформировался в смех.

Я лежала на полу, заваленном осколками ваз, с растрепанными волосами, прижимая к груди слюнявую камелию, и смеялась так, что у меня болели ребра. Смех смешивался со слезами, превращаясь в настоящую истерику.

Я гладила непослушную, жесткую шерсть медведя свободной рукой, а он, довольный тем, что его извинения приняты, утробно урчал, закрыв глаза.

В этот самый момент в кабинет вихрем ворвался Чон Мин-Хо.

— Госпожа Лин! Я слышал грохот! Что...

Он осекся на полуслове, застыв на пороге.

Его глаза округлились.

Картина, представшая перед ним, ломала все его шаблоны.

Его прекрасная, хрупкая, умирающая от страха дева лежала на полу в кабинете. Её волосы разметались по ковру, а по её щекам текли слезы.

Но она не была ранена. Его дева обнимала за шею огромного северного медведя, прижимая к груди красную Зимнюю Камелию, и заливалась счастливым, искренним смехом.

Меч, который Мин-Хо выхватил из ножен на бегу, со стуком опустился, лезвие коснулось пола.

Мужчина стоял ошеломленный, пораженный до глубины своей светлой, южной души.

— Боги... — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое абсолютное, чистое благоговение, словно он узрел явление Небесной Девы.

Я с трудом подавила смех, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Попыталась принять более пристойную позу, но Балу придавил подол моего платья своей огромной лапой, не желая прерывать сеанс ласки.

— Господин Чон, — пробормотала я, шмыгнув носом. Мой голос всё еще дрожал от смеха. — Ваш зверь сожрал мои сутры, а потом принес мне цветок.

Мин-Хо медленно, словно боясь спугнуть видение, подошел ко мне.

Он опустился на одно колено прямо в осколки разбитой вазы, не обращая на них ни малейшего внимания. Его глаза были прикованы к моему лицу.

В них больше не было той снисходительной, покровительственной заботы, с которой он смотрел на меня раньше. В них было нечто гораздо более глубокое. Трепет. И... абсолютная, безоговорочная капитуляция.

Мужчина протянул свою огромную руку и бережно, кончиками пальцев, коснулся красных лепестков камелии на моей груди.

— Балу — мудрый зверь, — произнес он низким, вибрирующим голосом, от которого у меня по спине пробежал странный холодок. — Он чувствует чистые души. Мой Медведь понял, что вы грустите из-за испорченных свитков, и попытался утешить вас тем единственным способом, который знает.

Мин-Хо перевел взгляд с цветка на мои глаза.

— Вы плакали, Лин Сюэ. Но теперь вы смеетесь.

Мужчина склонился ближе. Расстояние между нами сократилось до минимума. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела.

— Моя матушка всегда говорила, — прошептал он, глядя на мои губы, — что женщина, способная смеяться сквозь слезы, сидя на полу в обнимку с медведем — это не просто женщина. Это сокровище, которое стоит больше всей Империи.

Мое сердце пропустило удар.

Вся моя ирония, весь мой цинизм и холодный расчет ордена «Ночного Пепла» в этот момент дали фатальную трещину.

Я смотрела в его глаза, чистые, как горное озеро, и понимала, что он не играет. Мин-Хо искренне верит в мою чистоту. Он искренне восхищается мной. Не моим умом стратега, не моей смертоносной грацией, а тем, как я смеюсь, перепачканная медвежьей слюной.

«Он сумасшедший, — пронеслось в моей голове последней лихорадочной мыслью. — Он абсолютно, безнадежно безумен. И я... кажется... схожу с ума вместе с ним».

Я не отстранилась, не произнесла ни одной из своих