Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

По коридору бежала маленькая девочка с длинными светлыми волосами с рыжинкой. Она так быстро бежала, что стала сначала девушкой, а потом взрослой женщиной.

Маленькая моя девочка.

Бедная моя девочка.

Она то была без сознания, то приходила в себя, и однажды проснулась без левой ноги. Ее ампутировали чуть выше колена.

Еве кололи сильное обезболивающее. Боль была такая, что Ева поняла смысл выражения «лезть на стену». Они сказали, что самые сложные – первые тридцать девять дней, а потом будет легче.

Это вчера тридцать девять, сегодня меньше. Тридцать девять дней. Сорок дней душа летает между небом и преисподней в ожидании своей участи. Так и Ева. Одной ногой в могиле.

Когда Ева только начинала работать корреспондентом, она приехала снимать крупную автомобильную аварию. Человека по пояс переехал поезд. Он умер в больнице через несколько часов, но, когда на место происшествия прибыла их съемочная группа, был еще жив. И Ева, начинающий журналист, как молодая гончая на охоте, учуявшая запах крови, бросилась с микрофоном к половине человека, чтобы взять интервью. Рука оператора впилась в ее плечо железной хваткой:

– Куда ты бежишь? О чем ты хочешь его спросить?

Теперь уж какие съемки…

Боль заключала в железные тиски, выжимала душу. Сквозь раскрытое окно палаты виднелась полоска темнеющего неба, в котором разливался закат. Как живое существо может вытерпеть такую боль? И Ева не стерпела. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.

Она взмыла над Москвой – огромным муравейником, кишащем людьми. Она летела над крышами домов, маковками церквей, увенчанных золотыми крестами, горящими в заходящем солнце. Летела так, как будто умела всегда, просто забыла об этом своем древнем инстинкте. Ах, как была прекрасна эта Белая птица! Ее крылья были такими сильными, она так вынослива, что покрывала огромные расстояния. Она летела несколько часов и, наконец, присела отдохнуть на вазу сталинской высотки. Справа переливалась бегущими строками реклам корона Москва-сити, внизу бежал Кутузовский проспект с воротами Триумфальной арки по центру. В небе летели сиреневые перышки облаков, словно крылья Ангела. В городе зажигали огни. Отдохнув, птица снова взмыла в небо. Ей надо было спешить. Это у людей километровые списки неотложных дел, у птиц не так. Есть одно – главное. У птиц есть высота, ради нее они живут и умирают.

Белая птица покружила над двумя домами, которые располагались углом и стояли друг против друга, образуя колодец двора, приземлилась на подоконник окна с гардинами в масках на седьмом этаже. В комнате были двое. Мужчина сидел за столом, прилипнув взглядом к черному стеклу. Женщина – на краешке кровати, уронив руки.

– Я не любила ее. Да и за что мне ее любить? – проговорила она. – Но такая трагедия… Она никогда больше не будет прежней.

Женщина помолчала, глядя в темноту за окном.

– Ты навестишь ее?

– А ты хотела бы этого?

– Нет, но… я думаю, ты должен. Слышишь? Она ждет тебя.

Он смотрел за окно. Белая птица встрепенулась. Ей показалось, что их взгляды встретились, и он увидел ее, но он видел лишь темноту за окном…

– Я не могу видеть ее такой.

Прошло тридцать девять дней, потом сорок. Прошло три месяца, но легче не стало. Еве сделали первый протез. Учебный, на год. Нога, отекшая после операции, сильно худеет за это время. Дорогие протезы делать со старта бессмысленно. Ева ждала того дня, когда она встанет на протез и пойдет. Она мечтала об этом, когда считала свои тридцать девять дней. Представляла, как наденет протез, словно новую пару туфель, и пройдется по комнате. Представляла, какой будет эта комната – белой, как медицинская палата или бальная зала, залитая солнцем. Вышло не так. Рыжий добряк Егор, ее троюродный брат, который был за рулем, погиб на месте. Для чего выжила она?

Ева стояла в комнате, похожей на балетный класс, куда мама водила ее в детстве. Зеркальные стены, поручни станка, правда, с двух сторон. А вместо учителя танцев, повелевающего сладким голосом: «деми плие», «батман жете», – инструктор, который учил ее ходить заново. Шаг за шагом.

– Отталкивайся носочком… становись на пятку… держись руками.

Тело – умный механизм, все запоминает. Красиво ходить нужно научиться сейчас, потом трудно переучиваться, никакой крутой протез не поможет. Ева слушала советы инструктора, не сводя глаз со своего отражения в зеркале, кивала, но молчала о главном. О казусе, который с ней приключился. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки она видела в зеркале покойницу со злыми колючими глазами и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Она видела лицо Людмилы.

Когда Ева вернулась из больницы домой, к ней переехала мама. Мама говорила бодрым голосом, часто смеялась, но по припухшим векам заметно было, что она недавно плакала. Мама поселилась на диванчике в углу, но весь день проводила на кухне. Как она говорила, в своем кабинете. Варила, жарила, парила. Пекла сырники и пироги, крутила котлетки, которые Ева так любила в детстве. Однажды даже сама закоптила мясо. А Еве, как на грех, кусок не лез в горло.

Если не надо было идти в клинику, она весь день проводила в кровати. Ева очень старалась и во всем слушала своего инструктора, но красиво ходить у нее не выходило. Она хромала.

Ева вспоминала, как любила убегать от суеты кружащего вокруг своей оси города, опускаться на дно мира, таиться, как ящерица, которая отращивает новый хвост. И как жалела, что на такую медитацию не хватает времени. Теперь времени было сколько хочешь. Жаль только, новый хвост не отрастет. И Ева лежала просто так. Утром к ней в комнату заползало рыжее солнце. Ева наблюдала, как оно заходит за березу, делая ее черной, золотит верхушку, потом лениво выкатывается из-за нее и скрывается за серой стеной дома напротив.

Ева смотрела на окна того дома. Три окна на седьмом этаже.

Мама звала: «Пойдем погуляем. На улице чудесно, такая осень стоит», – но Ева отказывалась. Ложилась на спину, складывая руки замком на груди, и смотрела в потолок. Словно ждала чего-то.

Когда Еве было года три, мама как-то сказала ей: «Давай посчитаем, сколько людей тебя любит». Ей почему-то было важно, чтобы ее маленькую дочку все любили. Они насчитали человек двадцать пять с двоюродными тетками и воспитательницей детского сада. Сейчас у Евы было пятьсот друзей в социальной сети. Многие звонили, но навестить заходила только Соня, та самая коллега, с которой Ева не хотела сближаться. Даже Кристина не зашла. Говорят, она вышла на новую