Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

по телефону, чтобы спросить тебя, и басом: «Мам!» А я вечно пугалась – кто это? А когда вы расстались, говорит: «Мам, ты как хочешь, а я ее убью!» Как он, не женился?

– Третий раз.

Мама потеряла к Генке интерес и перевернула страницу.

– А Филипп? Подарил тебе томик стихов Есенина, это так несовременно и мило. Как он?

– Лечится от наркомании в частной клинике, – ответила Ева, чтобы она отвязалась.

Мама глубоко задумалась.

– Это ничего, – наконец решила она. – Каждый может оступиться. Пригласи его на чай. А я пойду погуляю, сто лет не была в театре. Когда его выпускают?

– Не стоит возлагать таких надежд на человека просто потому, что он когда-то имел неосторожность подарить томик Есенина, – заметила Ева.

– Ева, надо родить. Хоть от кого-нибудь. Не то будет поздно.

– Из-за ноги?

– Почему же из-за ноги? – пролепетала мама. – Тебе тридцать лет, давно пора…

– Раньше ты никогда об этом не говорила.

Так Ева поняла, что мама, как и все остальные, видит не ее, а покойницу с длинными черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и злыми колючими глазами. Покойную Людмилу.

У Евы болела левая пятка. Жгла по ночам зудящей болью пятка, которой не было. Мозг не принимает информацию, что ноги больше нет. Он посылает импульс в несуществующую ногу, но не получает ответа. Поэтому возникает боль. Фантомная боль, боль-призрак.

Врач-реабилитолог делала с Евой такое упражнение: Ева садилась на стул, а доктор закатывала ей между ног большое зеркало на колесиках и ставила его так, что Ева видела только правую сторону своего тела и сохранную ногу. Ева смотрела на отражение правой ноги, и казалось, что левая нога по-прежнему на месте. Такой фокус должен был обмануть мозг, чтобы фантомная боль отступила.

Колдовское стекло отводило Еве глаза. Глядя в высокое зеркало на колесиках, она переступала правой ногой с места на место, тянула носок и вдруг рассмеялась. Казалось, обе ноги при ней. Вроде никакой аварии и не было вовсе. Но тут Ева подняла взгляд и увидела в зеркале свое лицо. Черные волосы, перемешанные с серебряными нитями седины, злые глаза блестят страшным блеском. Она отшатнулась. Фокус с зеркалом не сработал. Призрак ноги продолжал беспокоить Еву по ночам так же, как и призрак Людмилы.

Фантомная боль – как тоска по ушедшей любви. Разрушено, вырвано из сердца, а вот же – продолжает болеть.

Мама долго говорила по телефону, плотно прикрыв дверь своего «кабинета», а потом с озабоченным видом явилась к Еве.

– Мне надо к эндокринологу, таблетки эти не подходят совсем. Папа говорит, азалия завяла. Чего и следовало ожидать – в горшок надо класть лед, другого полива она не терпит. Кто этим будет заниматься? Отца и покормить-то некому. Соседка сделала ему котлеты, дай Бог здоровья… Так и вижу, как она заявляется к нему в своем коротком халатике… – Мама махнула рукой. – Котлеты у нее резиновые, не умеет делать. Евочка, я должна поехать. На неделю, две максимум. Как ты, справишься?

– Поезжай.

– Я наварю борща, сделаю твое любимое мясо, забью холодильник. Ты уверена, что справишься? Если нет, я не поеду. Я бы и тебя с собой взяла, но как же реабилитация?

– Все будет в порядке.

Проводив маму, Ева достала с балкона ведро и швабру, набрала воды и вымыла полы. Все правильно. Надо учиться обслуживать себя самой, не вечно же маме тут жить. Обливаясь по́том, она доползла до стула в кухне, села. Ведро стояло посреди коридора: вылить воду сил не осталось. Ева поднялась, решив прилечь в комнате, сделала шаг и поскользнулась. Растянулась посреди коридора, больно стукнувшись животом. Скользкие поверхности не зря пугали Еву.

Она добралась до кровати, отшвырнула протез, ощупала свою маленькую искалеченную ногу. И закричала. Раз, два и три. Звериный рык разнесся по этажам, клетушкам квартир, в которых люди закрылись, отгородились. Уединились со своими мужьями, детьми и азалиями. Бросили, оставили Еву один на один с ее одиночеством.

Наплакавшись, она уснула, всхлипывая и чувствуя сквозь сон боль в пятке, которой не было.

Белая птица воспарила над комнатой и выпорхнула в окно. Дом таращился редкими желтыми окнами. Сотни квартир, в которых сотни, а может, тысячи людей. Говорят, столько людей сжигали в печах Освенцима каждый день. Несколько тысяч.

Одно из трех заветных окон на седьмом этаже горело красным абажуром. А ровно под ним, на этаж ниже, светилось другое, обрамленное тюлевыми занавесками. За ним хлопотала над нехитрым ужином, громыхала кастрюлями энергичная бабушка Аглая Ивановна, та самая, со следами былой красоты, которую Ева часто встречала на скамейке. Давно, словно в другой жизни. А за столом сидел рыжеволосый мальчик, прижимал к груди желтую, как солнце, мягкую игрушку и улыбался.

Глава 10. Маркиза и Червонный король

Я отпер дверь ключом с головкой в виде короны и оказался в коридоре, по которому проходила ковровая дорожка. Колени задрожали, в глазах потемнело, и я начал оседать на пол.

Очнулся я в больничной палате на шесть мест. Палата явно требовала ремонта, краска хлопьями облетала со стен, угол потолка украшали желтые разводы. Двое анубисов в белых халатах несли носилки с телом, накрытым простыней. Все шесть кроватей были заняты. Неужели они забрали покойника с моей кровати и положили на нее меня?

– Симпатичная майка. Дорогая? – завистливо спросил сосед слева, черноволосый парень моих лет. Обе руки его были забинтованы по локоть.

Я пожал плечами.

– Не помню.

– Амнезия, – сказал он, как мне показалось, злорадно. – Воду номер два – от нее хорошо.

– Где я?

– В клинике желудочных болезней.

Ноги гудели, в левой половине головы разливалась мигрень, но я не мог не заметить, что на третьем этаже Восьмиэтажки условия содержания проклятых стали куда лучше. Не было раскаленной дороги Коридора Вечности, разрывающего душу отчаяния почты и чада лагеря смерти. Тепло, и даже кровать с постельным бельем. Возможно, оставшимся от покойника, но тем не менее. Я огляделся.

Справа от меня на кровати возле большого окна стонала бабулька. Напротив – две совершенно одинаковые женщины в байковых халатах.

– Близнецы, которые завидуют друг другу, – прошептал парень. – Та, что слева, увела парня у той, которая у окна. Или наоборот. Они не помнят. Тут зависть – главное проклятие. Кстати, я Серхио.

– Артем, – представился я.

– Я сжег мясную лавку своего брата. Все думают, что из зависти, но это не так! Меня оговорили. Я здесь по ошибке.

– Конечно, – кивнул я.

– А ты за что? Ах да, у тебя