Никто не должен знать - Карин Харт

Ничто не может встать между нами.

Мы одно целое. Мы всегда будем.

И когда она откидывает голову назад, её киска сжимает меня так сильно, что у меня нет возможности не кончить внутри неё, тот факт, что она вспоминает и стонет моё имя, заставляет мой полувставший член трахать ее наполненную моей спермой.

— Каждую каплю, ангел, — говорю я хрипло. Если мне придётся использовать свой член, чтобы засунуть её как можно глубже, я сделаю это. — Такая хорошая девочка. Каждый дюйм и каждая капля.

С затуманенными ореховыми глазами, устремлёнными на меня, она кивает, затем обхватывает руками мои плечи, держась за них, пока я неторопливо двигаюсь внутри неё.

— Да, Мейсон...

И в этот момент я наконец сделал своего ангела своей.

20

Мейс

Я жду, чтобы увидеть, пожалеет ли она об этом. Чтобы моё заявление прав на моего ангела превратилось в очередную сделку.

Когда она не жалеет, я улыбаюсь.

Это честная ухмылка. Та, которую я приберегаю только для неё.

С этого момента она моя. Самое лучшее — она всегда была моей.

Это потребовало много времени. Интриг. Манипуляций. Я не жалею ни секунды и ни одного поступка, который я совершил, чтобы Анджела захотела меня так же сильно, как я жаждал её. С того дня, как она дала мне маргаритку, я знал, что это лишь вопрос времени, чтобы подойти к вечности с правильным ангелом.

Я всегда знал, что с правильным инструментом я смогу удержать её навсегда.

Она была рождена, чтобы бежать. Никогда не оставаясь надолго на одном месте, всегда оглядываясь через плечо. Всё, чего она когда-либо хотела, это чтобы кто-то любил её. Лелеял. Выбрал её превыше всего и дал ей ту безопасность, которую она искала всю свою взрослую жизнь.

Она хотела меня.

Я думал, что моя одержимость слишком темна для неё. Я думал, что я никуда не гожусь. Мой ангел заслуживал хорошего мужчины, а не собственнического ублюдка, который рылся в её вещах, пока она спала — или который предал её, прочитав её дневник, как только заполучил его в руки.

Я не жалею и об этом. Без дневника я бы держался на расстоянии. Всегда наблюдая, вечно вожделея, но я бы никогда не развратил её.

Не если бы она не хотела быть развращённой.

А Анджела... хотела. Более того, она хотела, чтобы офицер Бернс её развратил.

Я был счастлив услужить.

Как только я понял, какой золотой жилой был её личный дневник, любая мысль о том, что я позволю моему ангелу жить своей милой маленькой жизнью без меня, испарилась. Листая страницы при каждой возможности, я следовал за ним, как за грёбаным руководством. Даже после того, как я загрузил её в свою патрульную машину, я убедился, что забрал дневник.

Мне нужно было убедиться, что то, что я делаю, правильно. Что это то, чего она хотела.

Когда я наблюдал, как она борется, будучи моей пленницей, дневник укреплял мой план. Когда я случайно заставил её плакать, я перечитал отрывки о том, что сделал с ней этот ублюдок Санторино, и понял свою ошибку. Доставлять ей удовольствие было легко. Позволить ей дать себе разрешение прикасаться ко мне — нет.

Но это потому, что она не хотела разрешения. Она хотела, чтобы я брал, и я брал.

Всё, чего она хотела. Всё, чего она желала. Всё, что моя милая, сломленная ангел, моя хорошенькая цветочница, прятала в тёмных глубинах своего треснувшего сердца... чтобы сделать её целой — чтобы сделать её моей — я сделал всё.

Теперь у меня есть её тело. В неделю, последовавшую за первым разом, когда она позволила мне трахнуть её, всё, что мне нужно сделать, это ухмыльнуться, и она уже готова и желает меня. Я не остановлюсь, пока у меня не будет кольца на ее пальце, тогда я завладею её душой. Верность придёт со временем.

Но у меня всё ещё нет её сердца.

Завтра я возвращаюсь на дежурство. Две недели пролетели как вихрь, и если бы я думал, что увольнение с работы сделает Анджелу счастливой, я бы уволился сегодня вечером. Ей нравится, что я полицейский. Это одна из вещей, которая привлекла меня к ней в первую очередь, и я был бы грёбаным идиотом, если бы отказался от этого, пока моя жена полностью не будет закреплена.

Идея оставить её позади не даёт мне покоя. Я не могу заставить себя снова запереть её в подвале, но я знаю, что я оправдаю свою фамилию и сожгу весь мир дотла, если она отдаст мне своё тело, а затем попытается сбежать. Я хочу верить, что сделал достаточно, чтобы убедить её, что я лучший мужчина для неё.

Я хочу, но мой ангел — сложная женщина.

Слава богу за дневник.

Как бы я ни хотел проводить каждую секунду до возвращения на дежурство с Анджелой, я ускользаю за день до этого. Я пытался показать ей, что перестал думать о ней как о пленнице — не то чтобы я когда-либо действительно так думал, и она хорошо приняла свободу передвижения по всему домику.

Я оставил её в гостиной, укрытую одеялом, смотрящей какой-то хэллоуинский спецвыпуск. Поцеловав её и пообещав вернуться до следующей рекламы, я ускользнул в спальню.

Должно быть что-то, что я упустил в её дневнике. Что-то, что поможет мне понять, какой шаг сделать дальше, чтобы Анджела оставалась на крючке. Мне нравится держать её в тонусе. Если она остановится и слишком долго подумает, она может понять, что может найти кого-то лучше меня.

Может. Я не позволю ей.

Я прочитал этот дневник от корки до корки как минимум десять раз. Он охватывает всё время, которое она прожила в Спрингфилде, и я отметил страницы, где она упоминает меня в частности. Остальное просто шум. Мой темперамент становится слишком горячим, когда я читаю о других парнях или о той дерьмовой участи, которая ей выпала. Это всегда было только о нас.

Я должен сохранить это так.

— Давай, — бормочу я под нос, перелистывая страницу за страницей. — Давай...

— Бернс?

Блядь. Моя голова резко поднимается, дневник падает мне на колени. Слишком поздно. Она уже увидела, что у меня было.

Мой ангел — грёбаная богиня. Стоя там, взлохмаченные волосы спадают на плечи, моя татуировка — тёмное клеймо на её кремовой коже, я люблю видеть её во плоти. Это мой любимый вид