Никто не должен знать - Карин Харт

позволь мне сказать тебе, если бы ты когда-нибудь использовала его имя вместо того, чтобы называть его «ублюдком», он был бы мёртв в первый же раз, когда мне пришлось читать о том, как он причинил тебе боль.

Верно. В каждой записи в дневнике, где я писала о Картере, я называла его «ублюдком», потому что, ну, он им и был. И я хотела, чтобы он был мёртв. Боже, как я хотела, чтобы я могла сделать это сама.

Но когда я промахнулась, Бернс сделал это за меня.

Мой рот открывается. Единственное, что я могу сказать:

— Прекрати.

Он смотрит поверх дневника.

— Ты действительно хочешь, чтобы я остановился? Может быть, мы могли бы поговорить о том, как ты фантазировала о том, как я вытаскиваю пистолет и заставляю тебя встать на колени. Это здесь. Также идея о том, что я сгибаю тебя на публике. Мне нравится этот.

Дождь был приятным дополнением. Как и ловушка, которая заставила меня думать, что я близка к побегу, даже когда я отчаянно хотела остаться.

— Да. Остановись. Пожалуйста.

На этот раз он захлопывает дневник.

— Если ты этого хочешь.

Это не всё, чего я хочу — и, чёрт возьми, он знает это.

Я дрожу. Когда Бернс делает шаг ко мне, я поднимаю руку. Он сразу замирает.

— Сколько?

— Сколько чего?

Я сглатываю.

— Сколько из этого... из нас... было по-настоящему?

Он сразу понимает, что я имею в виду.

— Каждая, блядь, секунда.

Я бы хотела, чтобы я могла в это поверить.

Когда я отворачиваюсь от него, даже моя рука не может удержать его на другой стороне комнаты. Бросаясь ко мне, он берёт меня за руки.

— Посмотри на меня, Анджела.

Я не могу. Я не уверена, что увижу, если посмотрю.

Отвращение? Омерзение? Или, что хуже, эта дразнящая улыбка, которая говорит, что все дураки, попавшие под обаяние Бернса?

Кто он? Мужчина, которого я воображала, мужчина, с которым я провела недели, или кто-то совсем другой?

— Посмотри на меня!

Отчаяние наполняет его голос. По этой причине я решаюсь взглянуть на него.

Облегчение наполняет его взгляд, когда он требует:

— Как я нашел твой дневник?

Я не знаю. Я пожимаю плечами.

— Ответь мне. — Когда я снова отворачиваюсь, он сжимает мои плечи, заставляя смотреть на него. — Если бы я не был уже в твоей комнате, как бы я его нашёл? Если бы я уже не был одержим, не пробирался по пожарной лестнице, чтобы смотреть, как ты спишь, желая, чтобы ты не была слишком хорошей... слишком большим ангелом для такого мужчины, как я... зачем бы я это делал?

— Я не знаю.

— Я сделал это ради тебя. Я дал тебе то, чего ты хотела, потому что я люблю тебя, и если это тот мужчина, которого ты хочешь своим, я буду им. Я буду тем, кем, блядь, ты захочешь, потому что ты никуда не уйдёшь. Я тоже. Мы — это всё. Ты понимаешь?

— Я хочу...

— Это всегда было только о том, чего ты хотела. Поверь мне. — Он прижимает меня к себе, положив подбородок на мою макушку. — Смотри, мы оба сломлены. Я родился таким. Тебя сделали такой. Но в этом красота нас, ангел. Что бы ни случилось, мы можем сделать друг друга целыми. Вечность строилась на меньшем, а у нас есть наша взаимная одержимость и жажда справедливости, чтобы держать нас вместе.

— И кровь, — шепчу я.

— Иногда это одно и то же.

Он не ошибается.

— Я хочу понять, Бернс... Я правда хочу. Ты говоришь мне, что сделал это? Взял меня в плен, напугал меня... заставил меня поверить, что в любой момент ты можешь стать одержимым кем-то другим... ты сделал это всё ради меня?

— Любовь может угаснуть. Я люблю тебя отчаянно, но иногда этого недостаточно. Но одержимость? Ты единственное, о чём я думаю. Я закрываю глаза — я вижу твоё лицо. Я облизываю губы — я чувствую твой вкус. Если бы я думал, что ты позволишь, я бы, блядь, приковал тебя к себе, чтобы у меня никогда не было момента, когда я не чувствовал бы тебя.

Он звучит так жестоко честно, так мучительно уязвимо, что моя единственная реакция — вырваться из его хватки.

Бернс издаёт болезненный звук.

— Ты не была готова к правде. Блядь. Я снова это сделал. Я зашёл слишком далеко...

— Нет.

— Не бойся меня, — умоляет он. — Только не ты, ангел. Никогда ты.

Как я могу?

Может быть, я его ангел, но он мой дьявол.

Он мой.

И теперь, когда мне не нужно скрывать, кто я, пришло время доказать это.

В этот момент наши роли меняются. Роли, которые мы играли... мы поменялись ими. Бернс умоляет?

Я беру контроль.

— Разденься.

22

Анджела

Он моргает.

— Что ты сказала?

— Я, блядь, заикалась? — Мой голос звучит сильнее, чем я когда-либо слышала. Я звучу холодно, почти как будто передразниваю Бернса. Мне это нравится. — Снимай свою чёртову одежду.

Мне не нужно говорить ему в третий раз. Через несколько секунд ни одной нитки одежды не осталось. Он такой же голый, как и я.

Я толкаю его на кровать. Он не пытается сопротивляться. Вместо этого он выглядит совершенно ошеломлённым, когда я сжимаю его член и начинаю дёргать его.

Проходит немного времени, прежде чем Бернс полностью встаёт. Между моим голым состоянием и тем, как я отдаю приказы, я не думаю, что он смог бы избежать эрекции, даже если бы попытался. Не то чтобы он хотел. Сложив руки за головой, он отодвигается назад, пока не опирается на изголовье, ожидая, что я сделаю дальше.

Легко. Пока он лежит, я забираюсь на него сверху и, убедившись, что смотрю ему в лицо, направляю его член в себя и начинаю двигаться.

Я не гонюсь за собственным оргазмом. Этот момент? Весь о Мейсоне.

Притягательность моих подпрыгивающих грудей становится для него слишком сильной. Разомкнув руки, он тянется вверх, хватая их. Я выгибаю спину, облегчая ему задачу.

— Мне снится. Скажи, что это всего лишь сон.

Вверх, вниз. Я поднимаюсь, затем позволяю всей своей тяжести опуститься на него. Если это сон, то мой. Я владею Мейсоном Бернсом, его тело — моё, чтобы делать с ним всё, что я захочу.

— Я думал, ты возненавидишь меня, — говорит он, тяжело дыша. Я знала, что он не позволит мне сохранять контроль всё время, и он двигает бёдрами, пытаясь подстроиться под мой ритм. — За