(Не) разведись со мной! - Настя Любимка

Жгучая обида поднялась во мне так внезапно, что на миг перехватило дыхание. Раньше я, быть может, и стерпела бы молча. Однако теперь… ведь это по их вине я не смогла встретиться с дедушкой в день его приезда! И если бы не Рози…

— Но, отец…

— Молчать, — рявкнул он, стукнув бокалом по столу, да так, что напиток расплескался. — И слушать, что я говорю. Ты ни словом, ни делом его не огорчишь. Кроме того, будешь писать мне ежедневно и подробно сообщать обо всем, что у вас происходит. Ты поняла меня?

Его взгляд был острым и требовательным. Я слишком хорошо понимала, что он зол не из-за моей судьбы или участи «больного» эрцгерцога Ардора. Его раздражало лишь то, что власть ускользала из его рук, и моими письмами герцог Диэйт был намерен удержать хотя бы тень контроля.

— Поняла, отец, — ответила я, склоняя голову и пряча горечь, разливавшуюся в груди.

А чего я, в сущности, ждала? «Береги себя, доченька»? «Я буду переживать о тебе»? «Мне будет тебя не хватать»? «Я люблю тебя, Каро?»

Нет. Последнее и вовсе принадлежало миру несбыточных грез. Он не говорил мне этого никогда. Даже тогда, когда я была совсем ребенком и еще верила, что любовь можно заслужить послушанием.

— Ступай. Надеюсь, ты меня не разочаруешь. — Холодно выдохнул отец. — И зайди к мат… к герцогине Эмилии.

Он явно сам себя поправил лишь потому, что переживал, что я могла при дедушке сболтнуть и так назвать мачеху. Переживал, что на этой почве эрцгерцог Ардор может прогневаться.

— Уверен, она также пожелает дать тебе напутствие.

— Да, отец, — покорно ответила я.

И осторожно прикрыла дверь за собой, хотя, если честно, хотелось ею хлопнуть!

Вот и поговорили. Ни ласкового слова на прощание, ни отцовского объятия перед долгой разлукой. Лишь приказ и ожидание безупречного послушания. Я всегда чувствовала, что он холоден ко мне. Тем больнее было постоянно видеть как сильно и безоговорочно он любил Милису. Раньше надеялась, если он увидит, что и я люблю её, то и мне перепадет хоть частичка его любви. Как же я была наивна и глупа! В его новом браке я была лишним и раздражающим всех элементом. Что ж… тем еще легче будет уехать.

Я покину этот дом без сожаления. Дом, где вместо детских воспоминаний остались лишь обиды, унижения и горечь несбывшихся надежд. И, пожалуй, если здесь и было что-то мое, то только боль.

Повинуясь отцовскому приказу, я все же направилась к мачехе. Шла нехотя, почти через силу: ноги словно сами замедляли шаг, противясь каждому повороту коридора. Я не питала иллюзий. От нее также не стоило ждать ни участия, ни ласки.

Но в гостиной мачехи царила странная тишина. Ни служанок, ни даже привычного аромата свежего чая. Я подошла к спальне и замерла у приоткрытой двери, услышав её голос. Холодный и деловой, а от сказанных слов меня бросило в дрожь:

— Запомни: три капли на чашку чая, один раз в пять дней. Ничего не перепутай. Если она пожалуется на странный вкус, скажешь, что я дала тебе чай из собственных запасов. Она привыкла, что я сама его завариваю.

Меня словно обожгло изнутри. Так вот как меня опаивали!

Перед глазами всплыли бесчисленные вечера: мачеха у окна с рукоделием, мягкая улыбка, приглашение присесть рядом… и чашка чая. Всегда уже налитая. Всегда с тем самым мерзким привкусом, от которого хотелось поморщиться, а лучше выплюнуть. Но я пила. Пересиливала себя и пила, потому что дорожила ее вниманием, как нищий дорожит случайно брошенной монетой.

— Скажи, что матушка ее очень любит и просила иногда заваривать этот чай, чтобы Каро помнила: о ней заботятся даже на расстоянии, — со смешком добавила Милиса.

Она тоже была там.

— Каро глупа. Она проглотит и потом еще сама будет напоминать о чае.

Подозрения — это одно. Однако услышать собственными ушами, как твою доверчивость превращают в повод для насмешки, совсем другое. Боль оказалась такой острой, что я едва не вскрикнула. Зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя ни звуком, ни предательским всхлипом, я медленно отступила от двери. Густой ворс ковра поглотил мои шаги; никогда ещё я не была так благодарна бездушной роскоши этого дома.

Лишь выбравшись из покоев мачехи, я развернулась и побежала к себе. Как можно дальше от этой липкой паутины лжи и обмана, которой меня оплетали всю жизнь.

Непростительно глупая.

Каждый раз, когда мачеха звала меня провести с ней время, я радовалась. Думала, она хочет видеть меня, интересуется моими делами, помнит обо мне. Я берегла эти редкие часы, потому что в них мне чудилось нечто похожее на семью.

Меня всегда ждала уже налитая чашка чая. Всегда.

И я принимала ее с благодарностью. Пила даже остывший, даже когда вкус становился совсем отвратительным.

О боги… есть ли предел человеческой подлости?!

Я была ребенком, который жадно тянулся к малейшему теплу. А меня хладнокровно, расчетливо и планомерно травили.

Больно… как же невыносимо больно.

Я остановилась у лестницы, переводя дыхание и стараясь справиться с эмоциями. Мне только упасть не хватало, переломав ноги на радость моей семейки!

Впрочем, догадаться было нетрудно, ради чего все затевалось. Мачеха расчищала дорогу собственным детям. Пока во мне теплилась магия, я была для нее помехой. Без нее же даже Милиса, со своими жалкими крупицами дара, выглядела рядом со мной блистательно: превосходила, затмевала, занимала место, которое прежде принадлежало мне. А после рождения брата я и вовсе стала угрозой. Ведь если бы моя магия оказалась сильнее его, наследницей рода осталась бы я. Здесь решает не отцовская любовь, а родовой алтарь.

С мачехой все было ясно. Но отец… за что? Я ведь его плоть и кровь. Его дочь. Неужели за столько лет он не видел, что творится под его крышей?

А потом ответ пришел сам собой.

Он ждал рождения Итара. Все это время мечтал о сыне. Сыне от любимой женщины. Именно его отец уже видел наследником. Его будущим и его гордостью.

Выбор для него, должно быть, оказался до обидного прост. Стоило однажды предать меня, банально промолчав и закрыв глаза на действия супруги, и дальше жертвовать мной становилось все легче и легче. Милиса и ее мать годами лепили из меня ничтожество: беспомощное, ненужное, такое, которое не жалко отдать на