Короткими шагами - Яната Таян

Передо мной заброшенный домик на краю вымирающей деревушки. Большинство окон разбиты, а входная дверь висит на одной петле, пошатываясь от ветра. Рядом гниют останки каких-то хозпостроек. Деревянный забор улегся на траву и теперь стелется как давно забытая ковровая дорожка. Ну чем не дворец⁈

Добряк практически заносит меня внутрь, придерживая за локоть, пока я пытаюсь не запутаться костылем в обломках забора. Идем в самую дальнюю комнату. Тут даже окна целые, хоть и покрыты толстым слоем пыли. Из обстановки — старая железная кровать с матрасом цвета свежего асфальта. Даже не буду пытаться представить сколько несчастных бывало на нем до меня.

Из мебели еще имеется покосившийся, но вроде устойчивый стул. Возле него на полу кольцами валяется толстая веревка. Осматриваю комнату — хозяйственного мыла не вижу. Некомплект.

Злюка подходит к двери и нечленораздельно ворчит. Добряк напоследок бросает на меня странный, почти виноватый взгляд и исчезает за дверью.

Слышу, как они ругаются, но слов не разобрать.

Я остаюсь одна. Прислоняю костыли к облезлой стене и медленно, стараясь не тревожить ногу, опускаюсь на край этого сомнительного матраса. Сетка жалобно стонет под моим весом.

В груди разрастается холодный груз. Озноб пронизывает до костей.

Я закрываю глаза. За дверью — шаги. Тяжелые, медленные. Останавливаются. Кто-то дышит. Слышно даже сквозь дерево.

Замираю. Смотрю на дверь.

Только нога бешено пульсирует, как и сердце.

Жду.

39. Засветились

Полина

Смотрю на дверь.

Ручка со скрипом медленно поворачивается. Не резко, будто решает, стоит ли входить.

Дверь открывается.

В проеме — он. Третий в балаклаве. Тяжелые брови. Водитель. Тот, кто все время молчал. Ждун.

Смотрит на меня, потом в сторону, за спину.

Молчит.

Секунда. Две.

Просто стоит в дверях, его тень падает прямо на меня.

Шелуха от семечек прилипла к его куртке. Он не стряхнул — ему все равно.

— Ну что, прынцэсса, — сипит негромко. — Поговорим?

В ответ у меня получается лишь кивнуть головой. Горло дерет, слова не лезут.

Зажимаю руки под бедрами, чтобы унять дурацкую дрожь. Пальцы ледяные. Матрас подо мной пружинит, через тонкие спортивные штаны чувствую выпирающие пружины. Я помню, как одевалась сегодня утром. Словно это утро не про меня.

— На два слова, — проходит в комнату, дверь не закрывает. — Молодец, что не воешь. Девка не дура.

Я открываю рот, чтобы сказать, но он перебивает:

— Я говорю — ты немая, — голос становится жестче. — Если папик твой сделает все, как надо, завтра будешь дома. А он же любит свою девочку, поэтому сиди тихо и жди.

Подходит ближе. От него разит табаком и кислым потом — так пахнут те, кто не моется неделями. Протягивает руку и гладит меня по голове. Рука сухая в трещинах и мозолях. Волосы цепляются. Меня пробивает дрожь, от затылка до пяток. Он замечает. Ухмыляется — я вижу по тому, как под балаклавой дергается уголок рта.

— Но я не… — выдавливаю я.

— Тссс! — он прижимает палец к губам. — Немая, забыла?

Разворачивается и выходит. Не оборачиваясь. Дверь за ним закрывается не до конца, остается щель. Слышу, как его тяжелые шаги удаляются по коридору.

Трясу онемевшими руками. Воздух спертый, тяжелый, да еще этот кислый табак. Я встаю, подхожу к окну — рама старая, деревянная, краска почти вся облупилась. Дергаю за ручку — не открывается. Снаружи тоже заколочено. Не открыть.

Ситуация стала только хуже.

«Если папик сделает все как надо…» Папик — кто? Похитители думают, что я дочь Высоцких? Но с чего они взяли? Может, они увидели, как мы обнимаемся, и решили, что я — их потерянная наследница. Глупо. Хотя, похитители явно не блещут умом.

За дверью начинается возня. Кто-то кого-то перебивает, кто-то орет. Громкие голоса долго спорят, не стесняясь грубых выражений. Понимаю только, что меня приняли за дочку Высоцких. Как это возможно? В интернете полно информации, что она пропала.

Это очень плохо. Когда они узнают, что я Высоцким никто — меня в лучшем случае выкинут в ближайший лес.

Бежать не вариант. Далеко я со своими костылями не уковыляю.

Ян…

Скорее всего, мы больше не увидимся.

Он, наверное, уже ищет. Или злится? Я хочу, чтобы он нашел меня.

Провожу пальцами по запястью. Браслет на месте. Немного сполз, но не слетел. Я почти не снимаю его. Кожа браслета уже как моя — теплая и привычная. Не просто украшение. Он обещание. «Чтобы было, во что вцепиться на перевязках». А теперь — во что вцепиться, когда выхода нет? Сжимаю — и тревога чуть отступает. Слышу его голос: «Ты справишься, Полина. Ты встанешь».

Я здесь. А он там. И, наверное, мы больше не увидимся.

И только сейчас внутри все обрывается. Это не просто тревога — это тот, настоящий, вязкий страх.

Я спускаю ногу на пол. Старая доска прогибается и стоящие у стены костыли с грохотом летят вниз.

Дверь распахивается мгновенно. Злюка врывается в комнату, но тут же вылетает обратно, осознав, что «засветил» лицо.

А лицо у него, надо сказать, страшно запоминающееся. Я узнаю его из тысячи. Глубокий, рваный шрам на всю щеку изуродовал лицо, придав ему специфическую гримасу. Такое невозможно забыть.

За дверью обстановка накаляется еще больше.

Злюку я, пожалуй, переименую в Шрам. Ему больше подходит.

— Дебил! Накой к ней без маски сунулся? Рожу засветил, — судя по голосу, причитает Ждун. — Ты ей смертный подписал, идиот.

— Не запомнила она, темно же, — запинаясь оправдывается Злюка. Я подумал смыться хочет.

— У нее нога сломана, ты, идиот!

— Не сломана — она на костылях!

— Я второй раз не сяду! — зло шипит Ждун.

Он, судя по всему, здесь главный.

— Успокойтесь! Никто никуда не сядет, — пытается ослабить накал Добряк. — Мы дождемся результатов тендера, получим бабки и свалим. Скинем Высоцким геолокацию и разойдемся. Все, как договаривались.

— Еще мы договаривались рожи не светить, да придурок?

— Аййй, Серый, у меня там ребро и так сломано, — стонет Шрам.

Серега значит… Ну-ну. Хотя вряд ли мне пригодится эта информация.

— Заткнись, конченый, совсем башка отбита? — Ждун явно на грани.

Шаги и голоса удаляются, а потом становится оглушающе тихо.

Какой-то абсурд.

Если Шрам и Серега-Ждун уже давно переступили черту, то Добряк… он еще борется. В его глазах есть что-то человеческое. То ли совесть, то ли остатки жалости.

Скоро похитители узнают, что я не дочь Высоцких. Держать меня не будет смысла, а отпустить не смогут, потому что