Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

тем больше сомневался. Какая уж там «польза» … Если и был от этого толк, то, скорее всего, заключался он в том, чтобы порадовать матушку. Сделать вид, будто отец действительно воспитывает сына с государственным усердием, а не наобум.

Тем не менее, он учился. Упрямо, через силу, сквозь усталость и скуку. А в десять лет — добился своего. Пробил врождённую красную меридиану и официально вернулся в Императорский дворец. С этого дня он стал не просто принцем, а соправителем, правой рукой императора.

Надо сказать, честно: история Поднебесной ещё не знала случая, чтобы столь юный наследник был поставлен на службу столь рано. В придворных кругах закипели разговоры, одни восхищались, другие ворчали, третьи сомневались.

Но Его Величество, как всегда, оставался непоколебим:

— Как ты можешь равняться с обычными людьми? — говорил он с самодовольной улыбкой. — Ты — мой сын! Лучший из лучших! Ты унаследовал мою внешность и ум своей матери. В десять лет вступить в государственное управление — это даже поздно для тебя!

Цзи Минчэнь тогда был искренне счастлив. Ему казалось, что он действительно вырос, стал настоящим мужчиной, готовым нести на плечах груз империи, заботиться о народе, хранить честь рода.

Но всё это длилось недолго.

Скоро он понял истину — и выругался про себя: Тьфу! Какой ещё «лучший сын»? У него я вообще один! Просто он не мог дождаться, когда сбросит с себя всё это правление — и удрать с матерью путешествовать по горам и рекам!

Ладно бы просто уехали путешествовать, но нет — каждый их выезд становился целым событием. Куда бы они ни пришли, отец обязательно что-нибудь да оставлял после себя. Обязательно. То на каменной скале у Тихого озера сочинит стих, где превозносит матушкин нрав — мол, «спокойна, как вода в глубокой тени». То высечет на середине Двухглавого Пика надпись: Желаю стоять рядом с И`эр на этой вершине всю жизнь, как эти горы стоят вместе. А в Долине Тысячи Цветов вообще поставил огромную стелу — и что бы вы думали там написано?

«Сегодня хорошая погода. И`эр мне улыбнулась. Улыбка её была прекраснее всех этих десяти тысяч цветов.»

Фу! Приторно до невозможности!

Почти пятьдесят лет человеку, а стыда — ни капли! Вот уж действительно — зрелость телом, а в душе всё тот же влюблённый юноша…

А теперь посмотрите на него, на Цзи Минчэня.

В свои шестнадцать он уже слыл воплощением добродетели, юным государем, за которым стоит будущее. Детские трудности закалили в нём сострадание, особенно к простому люду. Он пересмотрел налоговую политику, снизил сборы с крестьян, сократил влияние крупных землевладельцев, и каждый год лично объезжал поля, проверяя, как живут те, кто кормит империю.

В пору его отца страна жила торговлей, купцы властвовали, а теперь, с его приходом, дыхание Поднебесной вернулось к земле. Статус земледельцев рос, а запасы зерна в императорских хранилищах с каждым годом только множились.

И это — ещё не всё.

Цзи Минчэнь был не только политиком, но и воином, и учёным. В литературе он стал одним из трёх лучших на имперском экзамене, а на арене шести городов одержал верх над всеми бойцами.

К слову о Турнире Собрания Цинъюнь, в своё первое же участие он занял первое место. Сразу. Без права на сомнение.

Но… он был наследным принцем. А значит — не принадлежал ни одному из шести городов.

Уважаемые старейшины, покрутив в руках жезлы и прошептавшись между собой, с добродушной улыбкой мягко отменили его победу.

Титул чемпиона передали другому — чтобы, мол, праздник был у кого-то «своего», чтобы в каком-нибудь городе зажглись фонари, а дети бежали на улицы с криками: наш победил!

Цзи Минчэнь от досады надул щёки, но промолчал.

Что поделаешь — с тех пор как Шесть Городов объединились, турнир стал не вопросом силы, а вопросом чести. И выигрывать должен был не принц, а сын народа.

Он, как представитель всей державы, не мог стать героем только одного города. Да и сама победа теперь ничего не решала — ни налогов не снижала, ни законов не меняла. Всё — ради славы, не ради власти.

Но, пожалуй, не титул был самым важным, что он получил в тот день.

На том турнире он впервые встретил её — маленькую, упрямую, совершенно неожиданную девочку.

Надо сказать, отношение к сверстницам у него было довольно прохладное. Всё, что он знал о девичьих нравах, строилось на личном опыте общения с его родной сестрой — Цзи Ичэнь.

Ичэнь ещё в младенчестве тяжело заболела. Болезнь отступила, но оставила после себя странную особенность — тело её словно отказывалось подчиняться законам.

Пока другие девушки становились тонкими, изящными, почти воздушными, Ичэнь оставалась круглой и мягкой. Её щеки всегда были слегка розовыми, а талия — упрямо шире, чем хотелось бы. Стоило ей выпить пару чашек воды — и вес уже прибавлялся.

Она перепробовала всё:

Сидела на строгих диетах,

Изнуряла себя усиленной практикой,

Пыталась отказаться от сладкого, даже от фруктов.

Но всё, что она получала взамен — это новое обострение и… ещё пару лишних ляней.

Императрица очень переживала за дочь. Часто, с мягкой улыбкой, гладила её по плечу и говорила:

— Женская красота не измеряется весом. Худоба — не венец добродетели. Самое главное — быть здоровой и счастливой. Всё остальное — дело пустое.

Цзи Ичэнь слушала, кивала, будто принимала эти слова к сердцу.

Но с годами её взгляд стал всё чаще опускаться вниз. Характер — всё тише, движения — всё сдержаннее. Она становилась замкнутой, всё более застенчивой. Тень неуверенности, как утренний иней, легла на её плечи.

Цзи Минчэнь очень любил свою сестру.

Он чутко ловил малейшее изменение в её выражении лица, всегда старался поддержать, развеселить, отвлечь.

Он знал: даже если она молчит — это не значит, что ей легко.

Именно поэтому, когда он впервые увидел её — девушку из рода Хай, с вызывающим взглядом и хлесткой речью, — он был ошеломлён.

Она стояла посреди арены, с плетью-девятихвосткой в руке. Щёлкнула ею в воздухе, вскинула подбородок и, с вызывающей дерзостью, бросила:

— На поле боя нет титулов и поклонов! Ты смеешь принять мой вызов, или нет?

Цзи Минчэнь остолбенел.

Он смотрел на неё, словно на явление из другого мира. И впервые подумал: Так вот как это выглядит — свобода?

Такой, наверное, и должна быть женщина. Гордой. Прямой. Живой.

Если бы только Ичэнь могла быть такой же уверенной в себе…

Поглощённый этими мыслями, он совсем забыл, что