По ту сторону бесконечности - Джоан Ф. Смит

– Папа…

Отец поднял ладонь. На запястье у него блестели старинные часы, доставшиеся ему от дедушки.

– Мы заметили в тебе перемены, малыш. Я знаю, как сильно это на тебя повлияло.

– Я даже не могу сказать, насколько виноватым себя чувствую…

– И это чувство отвратительно. Но эта ложь дала тебе то, чего ты хотел, не так ли?

– Что ты имеешь в виду?

Отец положил руки на кухонный стол:

– Ты остался в той же школе.

Перед глазами плавал туман. Конечно, я остался в школе Вудленд-Хай. Но если подумать, то, чего я хотел, я так и не получил. Я стиснул зубы.

– Да, но это несправедливо, – буркнул я.

– Что?

– Все это. То, как нас проверяют. – Я с громким звоном бросил нож на стол. – Я из кожи вон лез накануне экзамена, но этот тест? Заполнить пробелы? То, как он составлен, может быть, подходит для большинства, но я почти гарантированно его провалю.

– Я понимаю, о чем ты.

– Хотелось бы мне не списывать? Да. Но справедливы ли вообще эти правила? Разве не важно, что я запомнил, что значило то судно? Что его гибель стала поворотным моментом истории? Отправной точкой, заставившей больше людей присоединиться к войне? Что благодаря ему страны восприняли угрозу всерьез?

– Ник…

– Важно то, – продолжал я, – что я понимаю его значение и то, как оно связано со всем миром. Не то, как пишется его название, и не то, что я не могу отыскать его в своей голове – даже после того, как занимался всю ночь. – Я потер тыльной стороной ладони под глазами. – Скажи мне, справедливо ли это?

– Зачем мне говорить, если и так ясно, что нет?

Я моргнул:

– Что?

Он вздохнул:

– Я знаю, ты не хотел уходить из этой школы. И я понимаю, правда. Но разве ты не помнишь, почему мы решили, что ты должен уйти?

Я сглотнул, в груди появилось знакомое чувство, словно сердце замерло. Никаких оценок. Никаких стандартных тестов. Доступная учебная программа.

– Мы хотели, чтобы ты ушел из Вудленд-Хай не для того, чтобы тебя наказать. А потому, что я лично убежден, что оценки не определяют то, кто ты есть на самом деле. Я знаю, что ты занимался, и понимаю, почему ты чувствуешь себя так, как сейчас, – из-за вины, из-за теста, а особенно потому, что мы с мамой очень ценим честность.

Я опустил локти на стол и положил подбородок на руки:

– Мне не победить.

Он медленно кивнул.

– Это действительно похоже на то, что мы, ботаники от этики, называем «безвыигрышной ситуацией». Так что вот тебе предложение. Отныне ты решаешь, что будет дальше. Сам себе станешь системой правосудия. – Отец посмотрел на потолок. – Надеюсь, я не пожалею об этом, – пробормотал он.

Я не был уверен, что именно чувствую. Облегчение? Беспокойство?

– Я… Ты серьезно?

Он почесал бороду:

– Да. Мы предоставим тебе самому решать, как поступать. В любом случае у тебя не будет проблем с нами. Ты сам выберешь, рассказывать школе о случившемся или нет. Мы давить не будем.

Я? Сам выберу?

– Ты хочешь, чтобы я почувствовал себя виноватым, если не расскажу?

– Нет. – Папа покачал головой, чтобы подчеркнуть это. – Нет. Ты достаточно взрослый, чтобы самому оценивать последствия своих действий. Особенно учитывая то, как храбро ты спас мистера Фрэнсиса этим летом. Мне кажется, это верное решение.

Нет. Нет, нет, нет.

Храбрым. Я был каким угодно, только не храбрым. Шок пригвоздил меня к полу, ложка зависла над булькающей кастрюлей.

Не было лучшего времени, чтобы признаться.

Но признаться было невозможно.

Я как будто оказался на дне, под толщей воды. Плечи сгорбились под тяжестью огромного монстра вины, который уютно устроился на моем позвоночнике.

– Формально тебе уже выставили оценки, поэтому я хочу, чтобы ты подумал о том, что для тебя важнее. В конце концов, у нас еще полно времени.

Отец понюхал чили.

– Ты добавил халапеньо? О! – Он потянулся и стал шарить рукой в открытом шкафу, где у нас хранились поваренные книги. Наконец вытащил одну. – Вот она! Книга для взрослых с дислексией, так что, возможно, тебе еще рановато ее читать.

Я опустил деревянную ложку в кастрюлю, едва почувствовав, как маленькие капли кипящего чили ошпарили мою руку.

– Спасибо, – пробормотал я.

Отец кивнул:

– Там есть несколько хороших советов. Больше о тактильном обучении и кое-что о том, как построить карьеру.

– Спасибо. – Я взглянул на название. «Дорожная карта дислексии: движение к успеху у взрослых».

ДОРОЖНАЯ КАРТА.

Буквы были большими, красными и немного изгибались на белом фоне. Я уставился на них, изображение над кастрюлей с чили показалось размытым. Картинка встала на место в моей голове, наложившись на что-то другое, как калька на кадр в мультфильме.

Отмеченные звездочками города на карте на белой доске.

Я втянул воздух.

Что, если путевой дневник Мары Джонс был не о местах, где она побывала, а о пути, который она проделала?

Глава тридцать шестая

Десембер

Я полулежала в кресле моего дяди, цветные карандаши мягко постукивали на коленях, домашнее задание по биологии я положила на бедра. Солнечно-желтый карандаш покачивался в моей руке, лазурно-голубой был засунут за ухо.

Мне нужно было раскрасить стадии митоза и мейоза, что было неплохо. Потому что просто. Хотя через несколько десятилетий ученые изменят мнение об этих стадиях, я вполне могла сделать то, чего хотел учитель.

Но он задал нам примитивную цветную схему, а не то, что у меня пальцы чесались нарисовать. Я вспомнила о старых рисунках, которые Эван нашел, когда мы сюда переехали, засунул в папку для документов и убрал в глубь своего шкафа.

Мои пальцы хотели добавить теней. Добавить живости. Изменить форму, превратив во что-то более глубокое, в то, что я могла себе вообразить благодаря всему, что знала. Я воткнула желтый карандаш в точилку, вдыхая аромат свежесрубленного кедра, смешанного с… тмином и чесноком? Я сделала еще один вдох, распознав перец чили и тот запах природного газа, который появляется у мерцающей газовой горелки. В животе заурчало, и я поудобнее устроилась в дядином кресле. А потом поняла.

В моем доме никто ничего не готовил.

Я села.

Это случилось снова.

И на этот раз накатило сильнее.

Только теперь я испытывала облегчение.

Снова меня захлестнули чужие чувства – чувства Ника. Сожаление и чувство вины. Гнев с металлическим привкусом, достаточно тяжелый, чтобы утянуть спасателя ростом в сто восемьдесят сантиметров сквозь пол из искусственного дерева, а затем – любовь и преданность, мутные, как молоко, невесомые, как сахарная пудра на рожке.

Сердце заколотилось в груди, и я буквально впитала в себя рассказ Ника – он поведал отцу о том, как списывал на экзамене. Ник держался за твердую уверенность в том, что отец всегда будет любить его, а я цеплялась за кончики его чувств.

На что это было похоже?

(Моя мать. Мой отец. Две тени где-то далеко, спутались на мгновение, а потом вновь растворились. И появилась я.)

Я представила, каково это – любить отца. Который бы защищал меня, направлял, играл со мной в видеоигры, готовил со мной

и

и

и

и ничего. У меня не было отца. У меня его никогда не было. У меня был Эван.

Но…

Вот каково это – знать, что твой отец будет любить тебя, несмотря ни на что? Когда в твоей жизни есть тот, кто всегда будет о тебе заботиться и переживать?

(Безусловная любовь.)

Я не знала, отличается ли это от того, что было у нас с дядей: доверие, любовь и семья, которую мы выбрали. Я знала, что испытываю такие чувства к Эвану, но невозможно было понять, чувствует ли он то же самое по отношению ко мне, или ему кажется, что он должен это чувствовать. Ведь я – бремя, которое изменило его жизнь.

Я стиснула зубы, зажав кончик языка. Боль пронзила мой рот, столкнулась с запахами чужой кухни. Я ударила кулаком по полузакрашенной клетке на листке с домашним заданием, борясь с вторжением чувств Ника в мои нервные окончания. Может быть, из-за близости они стали сильнее? Я пыталась вдохнуть и успокоить сердцебиение, но оно только ускорялось, и каждый бешеный удар напоминал мне, что я понятия не имею, почему это происходит.

И тут перед глазами возникла книга, белая с красными буквами, и – вжух! – чувства Ника исчезли, оставив меня с единственной мыслью: смерть Ника, которую