Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

как добралась до аэропорта. Не помню, как ехала в такси, как заходила в здание, как искала Варю. Всё было как в тумане — размытые очертания, приглушённые звуки, ощущение нереальности происходящего.

Варя стояла у стойки информации, окружённая другими родственниками. Я увидела её издалека — маленькую, потерянную, с красными глазами и дрожащими губами. Рядом с ней были родители Маши, родители Жени, брат Леры. Все они смотрели на экран, где транслировали новости, и молчали.

Я подошла, и Варя обняла меня. Мы стояли так, обнявшись, и не говорили ни слова. Что можно было сказать? Что всё будет хорошо? Что они найдутся? Что это не конец?

— Они выпустили официальное заявление, — прошептала Варя, и голос её был глухим, будто издалека. — Поиски прекращены. Их объявили пропавшими без вести.

— Я знаю, — я сжала её плечи, чувствуя, как она дрожит. — Я видела.

— Что нам теперь делать? — она отстранилась, и я увидела её лицо — бледное, опухшее, с глазами, в которых не осталось надежды. — Как жить дальше?

Я не знала ответа. Я смотрела на родителей Маши, которые стояли, держась за руки, и смотрели в одну точку. На мать Жени, которая плакала, уткнувшись в плечо мужа. На брата Леры, который сжимал кулаки и смотрел на экран с ненавистью. И думала о том, что мир разделился на две части. До и после. До — была надежда. После — только пустота.

— Мы проведём акцию памяти, — сказала Варя, вытирая слёзы. — Завтра. В аэропорту. Соберёмся все, принесём цветы, свечи. Чтобы они знали, что мы помним. Чтобы мир не забыл.

— Я приду, — я кивнула. — Обязательно.

Мы разошлись по домам, когда стемнело. Я ехала в такси, смотрела в окно на заснеженные улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что для них этот день ничем не отличался от других. Они не знали, что где-то в аэропорту люди прощались с надеждой.

Дома я села на подоконник, обхватила колени руками и долго смотрела на звёзды. Телефон молчал. Я открыла общий чат, посмотрела на свои сообщения, которые висели там, непрочитанные, неотвеченные. Сотни сообщений за месяц. Ни одного ответа.

Я набрала новое: «Сегодня их объявили пропавшими без вести. Я не знаю, что это значит. Не знаю, надеяться ли дальше. Но я помню. Я буду помнить всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон и заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут дети, когда теряют что-то важное. Я плакала о Маше, о Жене, о Лере. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет. О надежде, которая умерла.

Акция памяти была назначена на шесть вечера. Я приехала в аэропорт за час, но народу уже было много. Сотни людей собрались у здания, держа в руках цветы, фотографии, свечи. Я увидела Варю, которая раздавала ленточки с надписью «Мы помним». Родители Маши стояли в первом ряду, держа в руках её портрет. Мать Жени плакала, прижимая к груди её любимую игрушку — плюшевого зайца, с которым Женя не расставалась с детства. Брат Леры держал плакат: «Триста жизней — не цифра».

Я взяла у Вари ленточку, приколола к куртке. В руках у меня были белые хризантемы — Маша любила белые цветы. Я смотрела на них и думала о том, что она никогда их не увидит.

— Друзья! — голос ведущего разнёсся над толпой. — Мы собрались здесь, чтобы почтить память тех, кто был на борту рейса 4720. Тех, кто не вернулся домой. Мы не забыли. Мы не забудем никогда.

Люди зажгли свечи, и в темноте замерцали сотни огоньков. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не надежда — она умерла сегодня утром, когда я прочитала новости. А что-то другое, что держало меня на плаву весь этот месяц. Что-то, что позволяло верить, что они живы, что они вернутся, что это просто страшный сон.

Теперь сна не было. Была реальность. Жестокая, холодная, невыносимая.

— Мы требуем продолжения поисков! — крикнул кто-то из толпы, и люди поддержали его криками. — Мы не дадим им забыть! Мы не позволим им замолчать!

Я смотрела на эти лица — искажённые горем, но полные решимости. Они не сдавались. Они боролись. Даже когда надежды не было, они боролись.

Я подошла к импровизированному мемориалу, положила цветы, зажгла свечу. Смотрела на фотографии, которые висели на стенде — сотни лиц, сотни жизней, которые оборвались в один миг. Среди них были они. Маша, Женя, Лера. Я смотрела на их улыбающиеся лица и не могла поверить, что больше никогда их не увижу.

— Инга.

Я обернулась. Кирилл стоял за моей спиной, в тёмном пальто, с непокрытой головой. Снег падал на его волосы, таял, оставляя мокрые дорожки. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что видела уже много раз: понимание.

— Как ты узнал? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Я видел новости. Позвонил Варе, она сказала, что ты здесь.

— Я должна была прийти, — я повернулась к мемориалу, не в силах смотреть на него. — Они бы пришли, если бы я пропала.

— Я знаю, — он встал рядом, и я чувствовала его тепло. — Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я не буду говорить, что нужно держаться. Я просто отвезу тебя домой.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Он взял меня за руку, и мы пошли к выходу. Я не оглядывалась. Не могла.

В машине было тепло. Он включил печку, и я чувствовала, как горячий воздух обдувает мои замёрзшие руки. Мы ехали молча, и я смотрела на огни города, которые проплывали за окном. Они казались чужими, далёкими, будто я смотрела на них из другого мира.

Дома он помог мне раздеться, провёл на кухню, усадил за стол. Поставил чайник, достал чашки, заварил чай. Я смотрела на его руки — уверенные, спокойные — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не боль — она оставалась. Но страх, который сковывал меня все эти дни, начинал отпускать.

— Пей, — он поставил передо мной чашку, сел напротив.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай был горячим, сладким, и я почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Я не знаю, что теперь будет, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Они объявили их пропавшими без вести. Это значит, что они сдались. Что надежды нет.

— Надежда есть всегда, — он взял меня за руку. — Но иногда нужно принять то, что