Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

— Как это — принять? — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Как принять, что они, возможно, никогда не вернутся? Как жить дальше, зная, что они там, где-то, и я не могу им помочь?

— Не знаю, — он покачал головой. — Я не знаю, как это делается. Я знаю только, что они бы не хотели, чтобы ты перестала жить.

— Откуда ты знаешь? — я выдернула руку, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Ты их не знал. Ты не знаешь, чего они хотели.

— Я знаю тебя, — он не обиделся. — И я знаю, что если бы ты была на их месте, ты бы хотела, чтобы они жили. Не мучились. Не винили себя. А просто жили.

Я молчала. Потому что он был прав. Если бы я была на их месте, если бы я пропала, а они остались, я бы хотела, чтобы они жили. Смеялись. Любили. Дышали полной грудью. Я бы не хотела, чтобы они застряли в прошлом, как я.

— Ты имеешь право жить дальше, — сказал он тихо. — Они бы этого хотели.

Я заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут, когда отпускают что-то, что держало слишком долго. Он обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала его тепло, его дыхание, биение его сердца. И мне казалось, что впервые за этот месяц я могу дышать.

— Я не знаю, как, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Я не знаю, как жить дальше.

— Начни с малого, — он гладил меня по голове, и его голос был спокойным, тёплым. — Завтра. Сделай один шаг. Потом ещё один. И ещё. Не надо сразу всего. Просто один шаг.

— А если я не смогу?

— Сможешь, — он поцеловал меня в макушку. — Ты сильная. Самая сильная, кого я знаю.

Мы сидели так долго, пока слёзы не кончились, пока я не устала плакать. Потом он уложил меня в постель, укрыл одеялом, сел рядом.

— Останься, — попросила я, чувствуя, как сон накрывает меня.

— Я здесь, — он взял меня за руку. — Я никуда не уйду.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за долгое время — без сновидений, без страхов. Только его рука, сжимающая мою. Только его дыхание рядом.

На следующий день он пригласил меня к себе домой.

Я долго собиралась, перебирала вещи, не зная, что надеть. Хотелось выглядеть хорошо, но не слишком нарядно. Хотелось понравиться, но не показаться навязчивой. В итоге надела простой свитер и джинсы, собрала волосы в хвост.

Кирилл встретил меня у двери. Он был в домашнем — тёмных брюках и светлой рубашке с закатанными рукавами. Выглядел спокойным, но я заметила, как напряжены его плечи.

— Проходи, — он пропустил меня в коридор. — Миша сейчас в своей комнате, собирает конструктор. Он ждал тебя весь день.

Я разулась, повесила куртку. Квартира была большой, светлой, с высокими потолками и старинной мебелью. В коридоре висели фотографии — Кирилл с Мишей на море, Миша в хоккейной форме, их совместные снимки. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Инга! — Миша выбежал из комнаты, и я увидела его — в синих штанах и футболке с супергероем, с взъерошенными волосами и сияющими глазами. — Ты пришла!

— Пришла, — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Как ты?

— Хорошо! — он взял меня за руку. — Пойдём, я покажу тебе свой конструктор. Я построил космический корабль. Почти.

Я пошла за ним, чувствуя, как Кирилл смотрит нам вслед. В его взгляде было что-то тёплое, что заставило моё сердце биться чаще.

Комната Миши была похожа на космический корабль — на стенах висели постеры с планетами и звёздами, на полках стояли модели ракет, на столе громоздилась конструкция из ярких деталей.

— Это корабль «Восток», — серьёзно сказал Миша, показывая на своё творение. — Он летит на Марс. Там есть жизнь, я знаю. Просто учёные ещё не нашли.

— Уверен? — я села на пол рядом с ним.

— Уверен, — он кивнул. — Мой папа говорит, что если очень верить, то всё сбудется. Я верю, что на Марсе есть жизнь. И что моя мама когда-нибудь вернётся.

Я смотрела на этого маленького мальчика, который верил в жизнь на Марсе и в возвращение мамы, и чувствовала, как сердце сжимается. Он был таким же, как я. Он ждал. Верил. Надеялся.

— А ты веришь? — спросил Миша, глядя на меня своими серыми глазами — такими похожими на отцовские.

— Во что?

— Что твои подруги вернутся?

Я задумалась. Сказать правду — что я уже не верю? Или поддержать его веру, которая была такой хрупкой, такой важной?

— Я верю, — сказала я, и в этот момент поняла, что это правда. Я не знала, вернутся ли они. Но я верила. В то, что они живы. В то, что они где-то там, над океаном, и, может быть, тоже смотрят на звёзды. В то, что надежда есть всегда.

— Я знал, — Миша улыбнулся. — Папа говорит, что ты хорошая. И что я могу тебе верить.

Я посмотрела на дверь, где стоял Кирилл, прислонившись к косяку. Он улыбался, и в его улыбке было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ужин готов, — сказал он. — Идите мыть руки.

За ужином Миша рассказывал о хоккее, о школе, о своём лучшем друге Сашке, который на прошлой неделе подарил ему наклейку с роботом. Я слушала, улыбалась, и чувствовала, как напряжение уходит. Здесь, за этим столом, в этой квартире, где пахло домашней едой и уютом, я чувствовала себя почти счастливой.

— Инга, а ты останешься с нами? — спросил Миша, когда мы пили чай с пирогом, который Кирилл испёк сам.

— Миша, — начал было Кирилл, но я перебила его.

— Если вы меня пригласите, — сказала я.

— Приглашаем! — Миша посмотрел на отца. — Папа, ты же хочешь, чтобы она осталась?

Кирилл посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, что-то ещё, что я боялась назвать.

— Хочу, — сказал он, и это простое слово прозвучало как признание.

После ужина Миша ушёл спать, и мы остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, смотрели на звёзды за окном.

— Он хороший, — сказала я. — Твой сын.

— Знаю, — Кирилл улыбнулся. — Он в меня. Упрямый, верит в невозможное, не сдаётся.

— Как ты, — я посмотрела на него.

— Как ты, — он взял меня за руку. — Инга, я хочу тебе кое-что сказать.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он скажет то, к чему я не готова.

— Ты