Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай - Тамуна Менро

Мы двигаемся дальше вниз по склону по просматриваемой и логичной траектории схода лавины. Скоростью и тяжестью техники сопротивляемся порывам ветра, которые то успокаиваются, то бушуют с новой силой. Как вдруг видим красную световую стрелу внизу слева, недалеко от нас. Одновременно рев снегоходов становится сильнее — мы ускоряемся. Мы их нашли! Моей радости, что нашел друга, нет предела.

Прежде чем добраться до наших пропавших замечаем еще две вспышки сигнальных ракет красного цвета, но они не вылетают залпами в небо, а подсвечивают изнутри скальник. Когда добираемся до него, как по команде, спрыгиваем со снегоходов и бежим в пещеру.

Развернувшаяся перед нами картина сметает преждевременное ликование. В пещере с развороченным костровищем и разбросанными вещами неподвижно лежит туша медведя. На нем повисла Варвара, вцепившись в его шерсть.

Мозг мгновенно дорисовывает страшные детали кровавой сцены расправы с Шишкиным, который бился, уверен, до последнего. Как и его Варвара, которая… дралась с бурым шатуном?!

Медведь, похоже, мертв. Не подает признаков жизни. Но мы крадемся так, будто он сейчас снова проснется. Шаг за шагом ступаю ближе, вытаскивая из ремня под курткой нож для разделки мяса, который накануне выторговал у повара на кухне. Другого оружия нет.

Спит зверь или нет, но я берусь за его раскуроченную чем-то и опаленную морду, на которой нет одного глаза, и с трудом перерезаю горло. Без головы он точно не оживет. Шум лопастей от вертолета мешает услышать, что мне говорит Пашка из охраны Шишкина, активно жестикулируя, показывая на Варвару. Он аккуратно приподнимает безжизненную девушку с медведя, обхватив ее за талию, но она так крепко вцепилась в шерсть, что я не могу разжать ее пальцы. Просто срезаю шерсть. Руки-то теплые!

Мы кладем ее на пол и проверяем пульс, слушаем дыхание. Герман ощупывает ее всю и когда она начинает тихонько кашлять, покачивает головой. Чтобы там ни было, вылечим. Главное, жива. Пока парни с Германом во главе несут ее к выходу, я не решаюсь найти останки друга. Застываю на месте, замечая небольшой отблеск металла, торчащего из-под туши медведя. Присаживаюсь. И комок горечи застревает в горле. Окровавленные грязные пальцы сжимают рукоятку ножа.

Снимаю каску с головы и второй раз за сутки падаю на колени. Только теперь не от счастья, а от горя. Шишкин даже перед лицом смерти остался себе верен. Пошел на медведя с голыми руками, обороняясь ножом. Зову свою бригаду, чтобы снять тело медведя с моего друга. Но перед этим забираю нож из его кулака. Держит крепко, как и его бойкая девчонка. Они были бы отличной парой. Хмыкаю, сплевывая на повидавшую жизнь шкуру зверя. Охотники, сука, на медведей. И тут до меня доходит!

— Снимаем его, быстро! — ору, что есть мочи, отодвигая с помощниками тушу.

Когда мы освобождаем придавленное тело Захара от медвежьего пресса, меня разрывает от истеричного хохота из-за очередного потрясения за этот безумный день. Грязный, весь в крови, со сжатыми челюстями и слипшимися волосами, на полу пещеры лежит живой Шишкин с открытыми глазами!

— Твою мать, Шишкин! Ты убил медведя этой зубочисткой?!

— Ва-ря… — шипит он сквозь сжатые зубы, и я понимаю, что он хоть и выжил, но медведь его изрядно потрепал. — Найди ее… Она убежала… — он цедит слова, пытается встать. — У нее ребра сломаны, рука…

— Убежала, говоришь?! Ребра сломаны? — поднимаем Захара на ноги, бегло осматриваю его. Рукава кофты сзади и вся спина в районе лопаток изодраны в лохмотья, насквозь пропитались кровью. Когти хищника добрались до жертвы. Шишкин шатается, но пытается устоять на ногах. — Да этого камикадзе кое-как со спины медведя стащили! Еще одна безумная! Один — с игрушечным ножом на зверя, вторая — с кулаками. Нашли друг друга!

В пещеру забегает незнакомый мужик.

— Есть еще живые?

— Частично, — усмехается Захар и отключается, повисая у меня на руках.

Глава 16

Варвара.

В голове звучит надоедливый женский голос. Мешает спать. Хочу зевнуть, но не могу сделать глубокий вдох. Морщусь и даю закрытым глазам еще пару секунд отдыха и уже собираюсь отогнать от себя подальше обладательницу голоса, который верещит что-то о сошедшей лавине в Тункинской долине.

Стоп.

Лавина. Тункинская долина. Это же Аршан?

Не без труда открываю глаза и вижу черноволосую высокую девушку в медицинском халате, она так увлечена своим телефоном, что не замечает меня. Именно из него и звучит неприятный голос.

А я… в незнакомом помещении со светло-голубыми стенами, лежу на кровати, под тонким одеялом. Левая рука в гипсе, даже ладонь перемотана бинтом. Из вены правой руки торчит игла, гибкая трубка от которой поднимается к капельнице. Пока прочитать название раствора не получается. Странно, вторая ладонь тоже перебинтована.

Чувствую на груди повязку, но она не сильно тугая, хоть и ощутимая. Дышать полной грудью я по-прежнему не могу, как тогда, в пещере.

В пещере. Лавина. Шишкин.

Медведь.

Девушка, не глядя на меня, проводит пальцем по экрану телефона, и я слышу другой голос:

— Последние новости о трагедии в Бурятии. Напомним, в горах Аршана двое суток назад сошли несколько лавин. Есть пострадавшие. Экстренно они госпитализированы в больницы Иркутска. Один мужчина, катавшийся в горах на снегоходе, скончался. Похороны состоятся у него на Родине. Семья по понятным причинам отказывается давать комментарии.

Я начинаю выть. Метаться по кровати. Удивленно-испуганное лицо медсестры расплывается. На меня падает штатив с капельницей. Тело трещит по швам, как старая материя, которой немного надо, чтобы расползтись. Не хочу ее штопать. Хочу к Шишкину.

— Доченька! Варя! Варенька! — я слышу голос мамы, которого здесь не должно быть. Мягкий, тихий, баюкающий.

— Ма-ма, — шепчу сквозь боль, физическую и душевную, они перемешались, срослись в единую пульсирующую, нарывающую черноту. Я вся и есть боль. — Ма-ма… — скулю так жалобно, что от этого боль становится тяжелее, неподъемнее, невыносимее.

Чувствую ладони на своем лице. Пытаюсь скинуть наваждение. Мамы здесь нет. Есть только скорбь, которой позволяю меня добить. Господи, Захар… Захар… Чувствую, как мне делают укол. Наверное, успокоительное. Уже не сопротивляюсь так отчаянно, но и не затихаю, не могу найти себе места на твердой кровати. И не хочу.

— А ну, угомонилась! — голос матери перестает быть сочувствующим, становится каменистым, острым, как у мамы не из видения, а у настоящей.

Продираю глаза, залитые невыплаканными по Захару слезами. Мама? Надо мной склоняется именно ее лицо. Без привычной