Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай - Тамуна Менро

— Но, Варь…

— Еще увидимся. Все будет хорошо. Обещаю, позвоню тебе завтра же и договоримся о встрече. Погуляем вдвоем, поболтаем.

— Варь, ты заедь к родителям, мне нужно по делам. Это важно. Я тебя потом заберу, — в напряженный разговор вступает Захар и делает тоже, что и я: пытается сгладить острые углы кривой во всех смыслах ситуации. Он не заслуживает этого.

— Нет. Я с тобой! — упрямлюсь и мне важно, чтобы он знал, как он важен для меня. Шишкин всегда выбирает меня, даже сейчас, когда самоустраняется из семейных посиделок. — Если с тобой нельзя, я тогда за Пушком. Я без тебя не поеду к ним.

— Варь, — Захар гладит меня по щеке, останавливая мои возражения. — Чш-ш-ш. Езжай. Мы закинем Дарью домой и по делам. Нам правда нужно ехать. Вы же на машине? — он смотрит на Марьяшу, которая теребит пальцами ручки сумки.

— На машине, — отвечает за нее Митя. Ему тоже не по себе от происходящего. Тянет руку Захару и добавляет: — Еще встретимся. Рассчитываю, что общаться теперь будем чаще, семьями.

Захар жмет его руку, кивая на последнюю фразу. Я же стою в колючем, прилипчивом чертополохе эмоций и не знаю, как от него отделаться. Даша подходит и ободряюще обнимает, целуя в щеку.

— Мы можем прямо сейчас уехать, вдвоем, — говорит хоть и тихо, но слышно для стоящей рядом сестры. — К черту приличия. Не хотят по-человечески себя вести, — она хоть и не называет моих родителей, но я это отчетливо слышу, — и ты на них забей. Прости, конечно, но это свинство.

— Согласна, свинство, — поворачиваюсь к сестре, чтобы твердо отстоять свое право на адекватное ко мне отношение, элементарное уважение, но вижу, как она кусает нижнюю губу и поглаживает низ живота. Это замечает и Митя, который тут же начинает суетиться.

— Ты как? Живот опять болит? — поворачивается ко мне: — Ей нельзя волноваться. Совсем. У нее была угроза выкидыша, когда она перенервничала из-за вас, когда вы чуть не погибли.

Я уже чувствую себя виноватой, переключаясь всем вниманием на сестру. И мои желания и обиды отходят на второй план. Если ей будет спокойнее от моего визита в родной дом, я это сделаю.

— Может в больницу?

— Нет, все хорошо. Правда. Иногда просто тянет живот. — Она с грустью смотрит на меня и на застывшего рядом Захара. Гордей с Дашей уже отошли. — Ты прости, что так все выходит. Я не смогла их переубедить. Мама тоже пыталась. Папа…

Теперь становится ясно: новости о судимости Захара стали для него точкой невозврата. И я тем более решаю поехать. Расставить все точки над “и”. Им необязательно любить Захара. Но относиться к нему с уважением и принятием — придется. Иначе наше и без того редкое общение станет еще менее комфортным. Потому что Захар не проходящий мужчина в моей жизни. Он пришел, чтобы в ней остаться.

— Едем, — я поворачиваюсь к Захару и сначала целую его в губы, задерживаясь взглядом на его удивительных глазах, в которых буря чувств сдерживается силой воли, но я вижу, как там все штормит, затем добавляю: — Я ненадолго. Заберешь меня через час?

Дожидаюсь, когда он кивнет, и вжимаюсь в него всем телом, доверяя себя его сильным рукам, которые обнимают меня хоть и крепко, но не на всю силу. Захар все еще относится ко мне как к девушке с хрупкими костями. Но они, в отличие от моего сердца, уже зажили. А вот сердце в груди буквально скукоживается под тяжестью ударов от родных мне по крови людей, которые никак не хотят смириться с тем, что выбираю я, а не они. И причиняют боль не меньше, чем треснувшие кости.

Глава 18

Варвара.

Мой запал негативных эмоций из-за поступка родителей практически истончается, когда я вижу, как они мне рады. Папа обнял при встрече и быстро мазнул неуклюжим поцелуем по щеке, но даже это проявление нежности для меня в новинку. Сразу же заставил надеть тапочки. Это его проявление заботы. Все обязаны ходить в домашней обуви!

Папа всегда был для меня примером сильного, властного, строгого мужчины, который добивался всего, чего хотел. Работал на износ ради семьи. Доставал для нас лучшее в самые сложные времена. Всегда держал слово, не подводил. Я всегда могла на него положиться и гордилась им, рассказывая подружкам, как мне с ним повезло, что он ловит и сажает за решетку преступников. Но, несмотря на это, эмоциональной близости у нас не было. Такой, чтобы прийти и пожаловаться на надоедливого соседа по парте, который все время задирает, или на несправедливую учительницу, или на тренера по боксу, что ругает обидными словами и дает подзатыльники, как какому-то пацану.

А после той истории с маминой подругой в машине… потребность в этой близости стала не актуальной. Ее заменило разочарование, шершавое, кислое, с запахом испорченной еды. Папа был для меня примером, в какого мужчину я могла бы влюбиться, а стал тем, кто отбил желание доверять мужчине и строить серьезные отношения. Однако, с мамой они все еще живут и даже неплохо. Дом. Дача. Походы в театр и на спортивные матчи. Они даже на бачату записались в прошлом году и ходят дважды в неделю, не пропуская. Образцовая семья, в которой старшая дочь только портит эту картину. Нелюдимая, не ласковая, редко приезжает, во всем не такая, как младшая: та и звонит им каждый день, и праздники с ними отмечает, и во всем помогает.

Папа с мамой стараются во всем мне угодить: сажают на место поудобнее, на ноги накидывают теплый плед, хоть я и не замерзла. Мама даже праздничную белую скатерть постелила на стол. И смотрят они на меня так странно, будто я восьмое чудо света. Сестра с парнем сидит рядом. Оба — в домашних тапочках. Теперь живот Марьяши я вижу отчетливо. Сдерживаюсь от упрека родителям, что ни слова об этом не сказали.

Папа все на меня поглядывает, когда я не концентрирую внимание на нем. Я же чувствую его взгляды и вопросительно поднимаю брови и киваю головой, но он делает вид, что ничем не озабочен. Я, на удивление, съедаю все, что мне кладут в тарелку, и мой живот уже может соперничать в размерах с беременной Марьяшей. Но разговор за столом не клеится. Даже про отдых в Бурятии, лавину и медведя мы почему-то не разговариваем. Только о том, как я лежала