Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай - Тамуна Менро

— Да, — вздыхаю и грустным тоном, без какой-либо злости, просто озвучиваю факт многолетней давности, освобождая себя от его тяжести: — оно тогда не пригодилось. Вы ведь меня так и не сфотографировали.

— Как это не сфотографировали? — мама отодвигается от меня, чуть повышая тон.

— Ты не помнишь? — я немного удивляюсь. — Вот же, — барабаню по снимку, — меня здесь нет. Вы снимали только Марьяшу. А меня отправили смывать помаду. Ту же самую, которой Марьяша накрасилась.

— Конечно, отправили! Платье-то было новое, дорогое, а ты бы его испачкала! Потом бы не отстирали, — понимаю, что у каждого своя правда и мне бы уже перелистнуть страницу альбома, но мама не дает.

Марьяша с Митей молчат, не решаясь вступить в наш разговор, только рука сестры сильнее сжимает мою.

— Мам, все давно в прошлом, — пробую очистить встречу от конфликта, как новую юбку от досадного жирного пятна.

— Нет уж, подожди, дорогая моя, давай договорим. Ты всегда на нас обижалась. Но мы с папой любили вас одинаково.

Что-то в мамином дрогнувшем голосе дает мне под дых. Я снова своими претензиями заставляю ее переживать. Стыд и вина заключают меня в свои отравляющие тиски, и я уже не способна поднять на нее взгляд, просто упираюсь невидящим взглядом в альбом.

— Мам, но ведь Марьяшу вы не отправили отмывать губы… — шепчу и одновременно вжимаю голову в плечи, будто прячась от удара, но меня трогать здесь никто и не собирается.

В горле что-то щиплет, отдавая в глаза, которые тоже начинают слезиться. Не хочу ворошить прошлое, но оно тянет, сосет из меня сегодняшней соки, напоминая о чувствах той маленькой девочки, которая чувствовала себя отвергнутой.

— Потому что ее платье было не жалко! — мамино восклицание резкое, гулкое. — Она за тобой все донашивала. — Чувствую, что она пытается контролировать свою громкость, глубоко вздыхает, приводя себя в подобие сдержанности. — У тебя было столько одежды, что мы не видели смысла брать что-то новое Марьяше. Нет, мы, конечно, покупали, но редко. А так, она росла в твоих шикарных, но все же обносках.

Мама и раньше об этом говорила, но сегодня я будто впервые это слышу. По-настоящему слышу. Как и повышенные голоса мужчин из кухни. Не могу разобрать, о чем они говорят, но их разговор точно не из приятных. Как и наш с мамой.

— Нам правда уже нужно идти, — на самом деле давно пора сбежать, слишком дорого для душевных сил мне обходятся эти “посиделки”.

В который раз порываюсь встать. В который раз тщетно.

— Посмотри сюда, — мама перелистывает страницу альбома. Я безысходно вздыхаю, соревнуясь в искусстве трагичного дыхания. — Это. Что?

Мамин палец как указка стучит по фотолетописи нашей семьи. На меня накатывает дичайшая усталость, апатия. Я просто делаю то, что от меня хотят, лишь бы поскорее это все закончилось. Палец поднимается с верхнего снимка на левой странице. Моя фотография. В том самом любимом платье. Вижу оставшийся след от помады рядом с губами. Два кудрявых хвостика украшены пышными бантами. В руках кукла. То неприятное щемящее чувство в горле нарастает, сдавливает, выпячивается наружу.

Я. Была. Сфотографирована. Но абсолютно не помню этого.

— Помнишь, как я отца уговорила подождать, пока кудри тебе сделаю? — мама продолжает вспоминать. — А волосы все не слушались, распрямлялись. Но я упрямее. — Она трясет кулаком в воздухе, угрожая невидимому противнику. — Пальцы обожгла, но тебя завила. Ты как куколка была в этом платье, хоть и не улыбалась совсем, дулась непонятно на что. И на все наши расспросы молчала.

Не могу вымолвить ни слова.

Смотрю на снимок ниже. Глаза как в тумане. Картинка расплывается. Там Марьяша и… я. Где-то из глубины горла рвется всхлип. Сестра на снимке сжимает ручками мою шею, прижимаясь всем телом. А на моем лице отпечаток страданий и вся боль от вселенской несправедливости. Я по-прежнему держу куклу. В моих воспоминаниях все иначе. Я не помню, что меня фотографировали. Совсем.

Слеза капает на гладкую страницу альбома. Моя слеза. Не успеваю ее спрятать. Отвлечь всех от нее. Не дышу. Слезу стирает мама, пытливо заглядывая в мое лицо. Но я не могу посмотреть на нее. Пылающие щеки запускают повышенную температуру во все тело. Сестра пальцем стирает влажную дорожку с моей щеки.

— Варька, ты чего? Я сама сейчас заплачу, — судя по ее надломленному голосу, она уже это делает.

Митя встает с дивана и выходит из комнаты, оставляя троицу женщин-Васнецовых расхлебывать недосказанности и обиды прошлых лет.

Две фотографии справа. Обе с кривым ракурсом. На обеих — все четверо.

На верхней — я на руках у папы, а Марьяша у мамы. Мама держит меня за руку.

На нижней, наоборот, мама держит меня, а папа сестру.

Как я могла это забыть? Что именно я запомнила?! Как такое возможно?! Закрываю горящее стыдом лицо ладонями. Не разрешаю себе реветь. Но безуспешно подавляемые всхлипы все рвутся и рвутся из меня, ломая сопротивление и псевдо контроль над эмоциями.

Мама прижимает меня к своей груди. Целует в макушку. Сестра обнимает со второй стороны. Я задыхаюсь от чувств и искажений психики, ложными мазками нарисовавшими представление о собственном месте в семье. Мне сложно дышать. Горю. Рыдаю. Мама и сестра тоже.

— Вы что тут устроили? — встревоженный голос отца вмешивается в наше плачущее трио.

Поднимаю глаза на него. Хмурые складки на лбу и у губ делают лицо изможденным. Рядом Захар. Он не сводит с меня взгляд и выглядит таким же обеспокоенным, готовым ринуться меня спасать, если будет нужно, даже от собственной семьи.

— Ой, — вскрикивает сестра и откидывается на подушку дивана, выгибаясь в спине и поглаживая живот.

— Ты как? Где болит? — паникую я. — Захар, вызывай скорую. — он тут же вытаскивает телефон из кармана штанов и начинает звонить.

— Не надо скорую, — кряхтит Марьяша. — Пинается. Прямо под ребра. Аж дышать сложно. Захар, не звони.

Рядом с сестрой уже сидит Митя. Гладит ее живот, что-то бормоча себе под нос. Волнуется. Он мне даже начинает нравиться.

— Можно? — с придыханием спрашиваю, не сводя взгляда с живота.

И хоть я и не озвучиваю, о чем прошу, сестра понимает и отвечает без слов. Берет мою ладонь и прикладывает к своему животу. Сначала я ничего не понимаю. Потом чувствую резкое движение малыша. Чувствую!

— Как сильно, — завороженно шепчу, не веря в происходящее. — Чудо. Марьяша… Ты носишь в себе чудо.

— Смотри, — отодвигает мою ладонь и тянет вверх свободную кофту, оголяя живот.

На нем всплывают