Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай - Тамуна Менро

— Если бы не Захар, меня бы здесь не было, — я все-таки решаю сказать это вслух, уже не надеясь, что кто-то из родителей сам спросит про него.

Все, как по команде, замолкают и дружно переглядываются. Как будто я этого не замечаю. Снова чувствую себя лишней в собственной семье, где мне нужно фильтровать темы для обсуждения, говорить о чем угодно, кроме того, что важно для меня.

Разочарованный вздох выдает мое негодование.

Пишу Захару:

“Забери меня, как сможешь”.

Захар, спустя секунду:

“Поднимаюсь”.

— Захар этот, как я понимаю, сильно старше тебя? — первые слова папы о моем мужчине вроде и не грубые, но за ними скрывается необъяснимое неприятие, агрессия. Это и не пахнет родительской поддержкой, на которую я и не привыкла рассчитывать. Но это не значит, что мне ее не хочется. И что меня это не ранит.

— Примерно, — делаю вид, что считаю в уме, — настолько же старше и ты маму, — отвечаю сквозь небольшую улыбку и поворачиваюсь к парню сестры, который явно старше ее. — А какая у вас разница в возрасте?

— Дело не в этом, — не дает ему ответить папа, атмосфера в комнате за праздничным столом начинает темнеть, так и не успев стать чем-то ярким, светлым, чтобы отогреть наши годами запущенные отношения. Мама тихонько шикает на отца. Он игнорирует. — Он тебе не подходит.

— Почему?

— Его мир не подходит для тебя. Он связан с криминалом. Это всегда опасно для близких. Уж поверь мне на слово. Ты хоть знаешь, чем он занимается?

— И чем же?

— Начинал с банального рэкета. Потом тюремное заключение. — Папа скукоживает губы на последней фразе, выдавая отвращение к сидевшим. Его реакция не убивает, так, простреливает меня вспышкой боли в голове, отдает в сердце. — Сейчас бизнес легализован, но какие-то серые схемы остаются. От прошлого и привычек не убежишь.

— Пап, он хороший человек, — мой голос дрожит. — Он не причинит мне вреда. Захар спас меня со стопроцентной вероятностью, что умрет сам.

Слышу стук в дверь, мама хочет встать, но ее останавливает парень сестры и сам идет открыть дверь.

— Знаю, — папа берет полотенце, вытирая рот, как будто чем-то замарался. Скорее всего, он даже не осознает этот жест. Воздух буквально потрескивает от раскатов его раздражения. — Но его мир не терпит привязанности. Любовь там — это слабость, на которую надавят. Всегда.

— Пап. Я готова рискнуть, ведь он теперь часть моего мира. Я люблю его.

— Эта любовь может стоить тебе жизни! Как ты не понимаешь? Ты знаешь, что сделали с его женой?! — папа уже не сдерживается и с досадой кидает полотенце на стол, шумно вставая.

— Мне интересно, откуда про мою бывшую жену знаете вы?

Все поворачиваются к коридору, в проеме которого стоит Захар с таким суровым выражением лица, что мне становится страшно, за папу. Тороплюсь встать.

— Спасибо за ужин. Мам, пап, все было вкусно. Марьяша, еще увидимся.

На мои слова никто не реагирует. Все смотрят на Шишкина, а он — только на папу.

— Давно не виделись, — он говорит это помрачневшему папе и бросает взгляд на меня, взгляд, который я не могу расшифровать, настолько много в нем эмоций. Челюсть Захара сжата так сильно, что на коже у рта появляются борозды-заломы.

— Давно не виделись? — до меня медленно доходит смысл сказанного. Смотрю попеременно на каждого. — Вы… знакомы?!

Папа молча кивает Захару в сторону кухни и, не дожидаясь ответа, уходит. Захар идет за ним. Закрывает за собой дверь.

— Что это было? — растерянно смотрю на маму.

Делаю попытку пройти в кухню. Мама преграждает мне путь.

— Присаживайся. Чай?

Я молча отказываюсь.

— А давайте фотоальбом достанем? Давно не смотрели, — мамин голос практически незаметно дрожит. Она нервно теребит брошенное папой полотенце и достает из шкафа со стеклянными дверцами темно-синий фотоальбом, хоть никто и не высказал желания смотреть семейные фотографии. — Пожалуйста. Дочь, давай на диван.

Она настойчиво помогает мне сесть, кладет на колени тяжелый раздутый альбом и садится рядом. По другую сторону от меня — Марьяша. Сестра незаметно сжимает мою ладонь, которую я вдавливаю в диван. От этого жеста не легче, но он определенно мне приятен. А ее парень, Митя, делает максимально заинтересованное лицо и спрашивает про каждый снимок, когда мама перелистывает страницы альбома за меня, без остановки и с удивительными деталями рассказывая забавные истории по каждой фотографии.

Я же мыслями совсем в другой комнате, на кухне. О чем они говорят? Откуда знают друг друга? Папа посадил его? И если так, то падет ли это тенью на наши отношения? Или Захар в свое время причинял вред папе и тот не сможет через это переступить?

Каждый из вопросов задает все более и более тревожный сценарий развития событий. Ни одного счастливого. Или хоть сколько-нибудь оптимистичного. Только мамин голос, ставший мягче, пытается достучаться до меня и вырвать из водоворота беспокойства. Голова все ощутимее тяжелеет. Я начинаю практически беспрестанно зевать, хоть сна ни в одном глазу.

— А здесь Марьяша так забавно накрасилась, что мы мигом организовали семейную фотосессию, — мама показывает на снимок сестры, обводя пальцем ее лицо.

Сестра, видимо, тоже растрогалась, опускает подбородок мне на плечо. А мне от этого снимка не хорошо. Как сейчас помню, что хотела встать рядом с сестрой, но меня отправили оттирать накрашенные губы. Я так и не забыла этот момент. Каждый раз, вспоминая его, я с грустью осознавала: с рождением младшей для меня уровень родительской любви стал катастрофически ничтожным. И я, маленькая, измученная ревностью и повышенной потребностью во внимании, невзлюбила сестру, отказываясь с ней водиться.

Я обижала ее, когда та подросла и стала просить с ней поиграть. Я говорила ей, что не люблю ее. Конечно, это было не так. Она хоть и продолжала тянуться ко мне, но я намеренно минимизировала наш контакт. А потом это стала нормой нашей холодной сестринской жизни. И вот сейчас, когда эта маленькая девочка, которая была не виновата в том, что меня любили меньше, прижимается ко мне все сильнее, не догадываясь, как я цепенею внутри от этих воспоминаний, от этой несправедливости, и от собственной вины перед ней. Не догадывается и мама, сколько лет это мучило меня. Но я привыкла к таким нашим отношениям, выбирая для себя самый безопасный и комфортный вариант общения — дистанцию и молчание.

— А Варюшка тогда надела самое красивое платье, которое ей отец достал откуда-то из-за границы. Белое, с красными рюшами. С вышивкой на груди.