Принцы фейри - Никки Сент Кроу

Раскалываю арахисину, и он морщится, приподнимая голову ровно настолько, чтобы увидеть, что это я, а затем снова роняет её в песок.

— Ты дуешься? — спрашиваю я и бросаю арахисину в рот.

— Я не в настроении, Рок.

— Ты плачешь? — спрашиваю я вместо этого.

Он вздыхает и закрывает глаза руками, не чтобы скрыть слёзы, а чтобы продышаться сквозь раздражение из-за меня.

— Не делай вид, будто у мужчины нет права на свои слёзы, — говорит он сквозь ладонь.

Я сажусь рядом с ним, поджав одно колено, чтобы упереться в него рукой, и продолжаю щёлкать орехи.

— Пожалуй, это справедливо. Я в своё время тоже пролил слезу-другую.

Убирая руку, он смотрит на меня, затем подтягивает себя в сидячее положение.

— По каким причинам?

— Мы делимся уязвимостями, Питер Пэн?

Он достаёт сигарету и закуривает, затем подтягивает колени и кладёт на них руки. Его выдох — струя дыма. Он выглядит усталым. Разбитым. Я его не виню. Он только что пожертвовал своей тенью ради фейской херни и своей пиздёнки Дарлинг.

Не уверен, что я бы принял такое же решение.

— Ладно, — говорю я ему. — Слёзы пролиты. Я расскажу тебе о трёх случаях. Первый: я сломал руку, когда был мальчишкой. Выпал из когтей драконьей плакучей ивы. Сломал в двух местах. Больно было что пиздец. Второй раз — когда я съел девушку, которую не должен был.

Взгляд Пэна впивается в мой.

— И не в приятном смысле, — уточняю я.

— А третий?

— Когда я услышал последний вдох моей сестры.

Он кивает, словно ожидал именно этого.

— Вейн никогда себе не простит, что потерял Лейни. Должно быть, она была особенной девочкой.

Я выдыхаю.

— Она была той ещё задницей и любила нас поддевать, своих старших братьев, потому что знала: мы бросимся на что угодно, лишь бы защитить её. Мы были немного контролирующими, признаю.

Сигарета зажата между его пальцами. Он делает ещё одну долгую затяжку, глядя на песок.

— А по какой причине Король Неверленда может пролить слезу-другую?

Я и так знаю, конечно, но мне нравится ковырнуть рану, просто чтобы посмотреть, как она кровит.

— Я потерял всё, кем я являюсь, — признаёт он.

— И что теперь сделает Король Неверленда, когда у него ничего не осталось?

Он глубоко вдыхает.

— Сейчас я просто пытаюсь понять почему.

Он кивает на тёмную воду. Там нет никаких плавающих духов. Никаких завитков мерцающего света.

— Почему лагуна вернула Динь-Динь, если не затем, чтобы преподать мне урок?

Я сомневаюсь, что лагуна воскресила мёртвую фею просто чтобы наказать его. Он явно не знает, что фейский трон был создан Мифотворцами, прошит тёмной магией. Заставляет задуматься, не было ли правление фейри, с тех пор как трон оказался у них, затянуто тьмой и невезением. Мы никогда не узнаем, потому что я единственный, кто знает, что нужно задать этот вопрос, и я же единственный, кому на это в общем-то насрать.

— Думаю, лагуна пыталась предупредить меня, — говорит Пэн. — Похоже, я не прислушался.

— Задним умом игра с нулевой суммой, где время побеждает, а ты проигрываешь. Всегда.

Он докуривает сигарету, стряхивает горящий уголёк и зарывает его в прохладный песок.

— Я думал, как только верну свою тень, всё снова станет правильно.

— Нет, — говорю я ему. — Ты думал, что это будет легко. Ты думал, что однажды в будущем окажешься в точке, где твои проблемы растают. Это ловушка, Питер Пэн. Я живу очень долго и видел очень многое, и я могу тебя заверить: нет такой точки в будущем, где не существует проблем. Где твои сомнения исчезают. Где трудности уходят. Где всё легко. Нет такой точки в будущем, где это не болит вот здесь, — я стучу себя по груди, — когда что-то, что ты любишь, ломается или бросает тебя. Есть только сейчас и то, что ты сделаешь с этим сейчас.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Пожиратель Людей рассуждает философски?

Он смеётся сам себе. Я раскалываю ещё одну арахисину и отправляю орех в рот.

Мы молчим какое-то время. Сучья деревьев поскрипывают, когда меняется ветер.

— Из любопытства: что тебе сказала лагуна? Какой урок ты не услышал?

Он шевелит пальцами, и я протягиваю ему орех.

— Поттерсы9? — спрашивает он.

— Те самые, единственные и неповторимые.

— Знаменитые орехи, — шутит он.

— Даже печально известные.

Он съедает жареную сердцевину арахиса.

— Помнишь, как ты швырнул меня в лагуну? Когда вы с Крюком пытались убить меня?

— Да, как же забыть?

Он смеётся.

— Духи утащили меня на дно и сказали: «Небывалый Король, Небывалый Король… пропитанный тьмой, до смерти боящийся света. Нельзя иметь свет без тьмы».

Интересный выбор слов.

Я смотрю на него. Ветер треплет ему волосы. Думаю, где-то глубоко внутри одна из причин, по которой я сопротивлялся тому, чтобы начать его любить, в том, что он до невозможности похож на бога. Несокрушимый. Непокоримый. Далёкий и нечитаемый. Чертовски отличный экземпляр.

За все мои годы, за всех людей, которых я встречал, мистических мужчин и могущественных женщин, богатых, знаменитых, королевских, скрытных, никто из них, ни один-единственный, так и не смог пролить свет на то, откуда взялся Питер Пэн.

И, возможно, это вторая причина, почему я сопротивлялся тому, чтобы начать его любить. Из всех мифов Семи Островов он единственный, кто уцелел.

Нельзя иметь свет без тьмы. Это я знаю наверняка. Но очень немногие готовы так полностью шагнуть во тьму. Разрушить себя на спуске, чтобы потом выбраться наружу преображёнными.

Я встаю.

— Следуй за мной.

Я иду по пляжу, скидывая сначала ботинки, потом штаны. Пэн колеблется, но затем присоединяется, и мы вместе заходим в воду, пока она не доходит нам до бёдер.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я его.

Лицо Пэна остаётся пустым, когда он говорит:

— Абсолютно нет.

— Тогда перефразирую. Ты доверяешь тому, что я знаю вещи, которых большинство мужчин не знают?

— Полагаю, да.

— У меня есть теория насчёт послания лагуны. Хочешь её услышать?

Он проводит языком по зубам, обдумывая.

— Мужчине, у которого ничего нет, нечего терять, — напоминаю я ему.

— Ладно. Тогда слушаю, — ворчит он себе под нос.

Снег больше не идёт, но воздух всё ещё резкий, небо всё ещё затянуто облаками. Песчаное дно лагуны холодит ступни.

— Значит, примерно так, — говорю я Пэну и бросаюсь на него.

Человек, потерявший всё, не может сражаться с чудовищем, у которого есть хотя бы половина больше, чем ничего.

Я держу Пэна крепко, когда заталкиваю его под воду.