Принцы фейри - Никки Сент Кроу

Он не сильнее меня. Не тогда, когда без своей тени, и поражение уже просочилось в его вены, расползаясь, как инфекция.

Он дёргается. Вода хлещет вокруг нас. Его ногти впиваются мне в кожу, пока он судорожно пытается за что-то ухватиться.

Я ловлю последний миг, когда он ещё жив, когда его глаза ищут меня сквозь кружево воды, когда его рот распахивается и внутрь врывается вода, и его тело делает последний рывок.

За старание ставлю ему 3 из 10.

Для верности я держу его под водой ещё минуту. Я почти слышу, как секунды отщёлкиваются у меня в голове.

Тик-так, тик-так.

И когда я отпускаю его, он не всплывает на поверхность.

Вместо этого он тонет.

Вниз.

Вниз.

Вниз он погружается.

Пока тьма не поглощает его целиком.

Всё ещё теория. Но когда секунды превращаются в минуты, теория становится куда более шаткой.

Я возвращаюсь на берег, одеваюсь, отряхиваю куртку и снова набрасываю её на плечи. Перекусываю, пока жду.

Чем дольше тянется время, тем меньше во мне уверенности. Но, по правде говоря, если Питер Пэн умрёт, я выиграю. Если он останется жив, тогда он поблагодарит меня за помощь, и я снова выиграю.

Я нахожу место у кромки леса, где упало дерево: толстый ствол идеально устроился в песке и мху.

Я устраиваюсь поудобнее, с арахисом в руках, и жду.

Тогда

Волк наблюдает, как Мать пересекает пляж, с огромным, свернувшимся листом в одной руке и орущим младенцем в другой.

Он трудный мальчишка, беспокойный и вечно недовольный.

Песок поскрипывает под её босыми ступнями, пока она идёт к кромке воды. Лагуна оживает ярким мерцанием, будто приветствуя её.

Мать сначала улыбается воде, затем поднимает взгляд к небу и улыбается темноте и уколам света, что её усевают.

Младенец орёт. Мать хмурится, глядя на него.

Она кладёт лист на спокойную поверхность воды, затем укладывает на него младенца. Лист проседает под его весом, и младенец кричит ещё громче, когда вода захлёстывает внутрь.

— Прости, — говорит она ему, а потом толкает. Вода уносит его.

Она стоит там, наблюдая за ним, и наконец окликает:

— Я слышу твоё дыхание, брат.

Волк поднимается на все четыре и трусит из подлеска.

Мать по-прежнему смотрит на мальчика: духи лагуны разворачивают его по кругу, и его плач стихает, переходя в смех.

— Я совершаю ошибку? — спрашивает Мать у волка.

У волка нет слов, чтобы ответить ей, но он может говорить с её разумом.

Нельзя спасти одного, чтобы принести в жертву всех.

Она кивает, складывая руки на животе. На ней платье из ткани тоньше шёлка. Оно мерцает при малейшем изменении света.

Лист снова поворачивается, и младенец поднимает руки, тянется к звёздам.

— Я хотела дать ему дом, — говорит Мать.

Когда-нибудь он будет у него.

— Не будет, если он позволит своему эго встать на пути.

Волк тихо хмыкает.

Лагуна становится беспокойной. Лист начинает качаться. Мать делает вдох.

А затем младенец переворачивается и уходит под поверхность.

— Нет! — кричит Мать и бросается обратно к воде, но волк останавливает её, вцепившись зубами в край её платья. — Я должна спасти его! Я должна была понять. Ему нужна его Мать. Он утонет, если он…

Просто подожди, — говорит волк. Лагуна даст ему то, что ему нужно.

Мальчик прорывается сквозь поверхность, хватая ртом воздух.

Мать и волк спешат к лесу, прячась в тени, пока мальчик плывёт к берегу. Он постарел на годы за считанные секунды.

У Матери перехватывает дыхание.

— Он прекрасен, — шепчет она.

Как и его Мать, — отвечает волк.

Мальчик оглядывается, и когда его взгляд находит их место среди леса, они скрываются из виду.

— Мне пора, — говорит Мать. — Если он увидит меня, боюсь, я никогда не уйду от него.

Она обнимает волка за шею.

— Присмотри за ним для меня, брат?

Насколько смогу, — отвечает волк.

— Ты смотри с земли, — говорит она. — А я буду смотреть сверху.

Волк кивает, и Мать улетает, возвращаясь на своё место в небе.

Её легко заметить, если просто поднять взгляд.

Она самый яркий свет во тьме. Вторая звезда справа.

Я не уверен, сколько жду. Дольше, чем думал.

А потом…

В глубине лагуны, в самом её сердце, появляется слабое мерцание света.

Я встаю, стряхиваю песок с задницы и иду вдоль пляжа.

Свет пульсирует, как бьющееся сердце.

Бумп-бумп-бумп. В этой тишине я почти слышу его электрический барабанный стук.

— Ну давай же, Питер Пэн, — бормочу я. — Не устраивай представление.

Бумп-бумп…

У меня на затылке поднимаются волоски.

БУМ.

Свет взрывается. Я вскидываю руку, прикрываясь ею как щитом, когда лагуна вздымается.

Вода с грохотом обрушивается на берег.

Я отступаю, пока свет заполняет тьму, и в самом центре бьётся пульсирующая туманность.

Взмывает гейзер воды, и Питер Пэн, сияющий как звезда, выстреливает вверх, прожигая облака.

Питер Пэн, похоже, всё ещё умеет летать.

Подозреваю, богам не нужна тень, чтобы подняться в небо.

Когда я был мальчишкой в Неверленде, я до ужаса боялся ночи. Воя волков и теней, что становились всё длиннее в лесу. Тень помогала мне переживать ночи.

Потом я нашёл Динь-Динь, и её золотое сияние прогоняло тьму, и я больше не боялся.

Позже, когда я потерял свою тень, я боялся дня. Обжигающего жара солнца и власти, отнятой у меня, пустоты, вырезанной в самом центре меня.

Всегда было что-то. Что-то, из-за чего я чувствовал себя слабым, и костыль, на который можно опереться, чтобы чувствовать себя слабым чуть меньше.

Теперь я знаю.

Лагуна дала мне Тень Неверленда, потому что я нуждался в ней.

Мне нужен был этот костыль, пока я не научусь ходить.

В голове до сих пор живы воспоминания Бальдра. Воспоминания о двух богах на берегу лагуны, наблюдавших, как духи воды уносят меня вниз.

Я должен быть мёртв. Уже несколько раз.

И всё же я пылаю жизнью. Сияю ею.

Пропитанный тьмой, до смерти боящийся света.

Всегда до чёрта перепуганный и ищущий кого-то другого, что-то другое, чтобы чувствовать себя слабым чуть меньше.

До этого момента.

Я прорываюсь сквозь облака, и меня ведёт одна единственная цель.

Тени нет, но я лечу.

Облачный покров исчезает, и звёзды сверкают в ночном небе.

Вдалеке я слышу крики, драку, лязг стали и голоса моей выбранной семьи. Той, что