Невинная соседка для бандита - Ася Любич

на дверь, возле которой стоят медсестры и Соколовский собственной персоной с огромным медведем подмышкой в идеально белом костюме. Пижон… Я сглатываю, не могу отвести взгляд. Я уже и забыла, каким он может быть красивым.

Он пришел.

Он принял ребенка.

Он любит нас, малыш.

В этот момент вдруг время замедляется.

Лавров ревет раненым зверем, вытаскивает пистолет, все роженицы кричат, а у меня от страха сводит судорогой живот.

— Нет, нет, только не сейчас…

Кирилл бросает медведя в Лаврова, но тот все равно стреляет.

Врач кричит, что у них ЧП, я только и могу, что смотреть на красное пятно на красивом белом пиджаке Кирилла.

Пока он связывает Лаврова простыней, у него течет кровь.

— Кирилл, ты ранен!

— Да, пустяки. Царапина. Док, залатаете?

— Да, да, пойдемте.

— Надя, никуда не уходи…

Но я не могу лежать в кровати. Я иду за ними мимо бегущей в палату полиции. Кого-то уже везут в родильный зал, а я захожу в процедурную, где Кириллу обрабатывают рану и собираются наложить швы. Действительно царапина. Только большая и на боку. Пуля прошла по касательной.

— А можно я?

— Чего вы?

— Я окончила медицинский и работала медсестрой.

— Ну, — врач мечется, но у него там три женщины рожать собрались. — Давайте. Потом мне надо вас осмотреть. Такой стресс, такой стресс.

Он закрывает дверь, отрезая нас от хауса и оставляя в напряженной тишине. Что сейчас будет? Скандал? Выяснения отношений? Обвинение в том, что я ушла и скрывалась? А может, требование предъявить тест ДНК?

Я медленно, вразвалочку подхожу к Кириллу, который внимательно, как хищник, на меня смотрит. Я же сосредотачиваюсь на ране, обрабатываю, потом зашиваю.

— Знаешь, мы как будто вернулись в первый день знакомства, — выдает Кирилл.

— Ага. Только на пару лет старше и на десять килограмм толще.

— И все они ушли в титьки. Дашь потрогать?

— Может быть… — поднимаю, наконец, глаза и выпрямляюсь. Живот буквально вжимается в грудь Кирилла, который сидит на кушетке. — Я скучала.

— Да? — хрипит он, протягивает руки и сжимает мою грудь… Напряжение, страх, адреналин, все это выливается в опасный, взрывоопасный коктейль, который активирует это привычное действие Кирилла. Я же накрываю его голову, провожу по ежику волос. Как будто не было этих месяцев разлуки, словно вчера я еще готовила ему его любимые драники.

Кирилл тянет сорочку вниз, вынуждая обе груди выпрыгнуть ему в руки. Он втягивает носом воздух, вжимаясь в ложбинку, сжимая грудь руками.

— Охренеть, я как будто домой вернулся.

— Однажды они обвиснут.

— Как и мой член. Но вряд ли ты будешь любить меня от этого меньше.

— Как самоуверенно. А ты меня?

— Ну, я же здесь, — он опускает взгляд на живот. — Но мне нужно было время смириться, что ты выбрала не меня. Это, знаешь ли, бьет по самолюбию.

— Обещаю, что твое самолюбие будет купаться в сметане, как кот, всю нашу жизнь. Стой, где коты? Ты правда их выкинул?

— Собирался. Но они, твари, не ушли от двери, пришлось забрать обратно.

Облегчение, как волной, накрывает тело.

— Спасибо… Я надеялась, что ты не будешь слишком жестоким.

— Если хочешь еще раз их увидеть, тебе придется стать моей женой.

Глава 45. Надя

— Ты просто не оставил мне выбора, — смеюсь, а Кирилл широко улыбается, расставляет ноги шире и обнимает меня, втягивая один сосок в рот, потом другой, и так по очереди, пока все тело не наполняется бушующей страстью и негой, трепетным ожиданием заполнения долго пустующих каналов. — Возьми меня.

— А тебе можно? — он никогда не спрашивал, всегда брал без спросу, порой даже когда я не хотела или была занята. И аппетит в моем случае приходил во время еды. А сейчас он спрашивает, и это лучше любого признания в любви.

— Мне нужно… — расстегиваю его ширинку, а он продолжает лизать мне соски. Потом разворачивает спиной, наклоняя над кушеткой. Задирает сорочку, стягивает трусы. Боже, боже, быстрее.

Но Кирилл, словно путник в пустыне, давно не видевший воды, пьет меня, присев на корточки. Лижет ноющую, истекающую влагой промежность, скользя пальцами по распухшему клитору и губам.

Я хнычу от желания, и Кирилл, наконец, поднимается, чтобы дать мне то самое, необходимое. Я задыхаюсь от силы его толчков. А он вжимает меня в себя, словно хочет раздавить.

Кончается все слишком быстро и бурно. Мы часто дышим, смеемся, пока Кирилл вытирает капли с пола. Я тут же подмываюсь, пока он стоит на стреме, но тут воды под ногами становится все больше, хотя я уже закрыла кран.

— Откуда течет?

— Из меня, — догадываюсь я, и тут живот стягивает такой болью, что меня сгибает пополам. Боже… Это рано… Еще две недели. — Кирилл.

— Что делать? Говори, принимать роды? Я готов. Я кое-что читал.

— Мы в больнице, Соколовский! Просто позови врача!

— Блять, точно. Я сейчас, никуда не уходи.

— Да куда я, блин, денусь… — хриплю, опускаясь на кушетку. Минут через двадцать прибегает взмыленный врач и такой же Кирилл. Врач проверяет раскрытие матки, а Кирилл хмурится, смотря на это.

— Сейчас отправим вас в родильное, но раскрытие слабое. Придется еще ждать.

И ждать было очень тяжело. Я орала на каждую схватку, а Кирилл сидел рядом и давал сжимать свою руку.

— Ты только потом не говори, что член в попу — это больно, — пытается он меня развеселить, но в него тут же летит подушка, а меня крутит от очередного спазма. Когда, наконец, приходит врач, Кирилл сует ему деньги в карман. И я потом обязательно его отругаю, но сейчас нужно просто родить.

Когда все заканчивается, и боль прекращает сводить все нервные окончания, мне подают на руки нашего малыша. Розового и крепенького мальчика. Он так громко орет, а я реву от облегчения, что он наконец со мной. Что я держу его в руках.

— Знаешь, мне кажется, вся эта радость рождения ребенка просто после-болевая эйфория.

Но Кирилл замолкает, как только малыша заворачивают в пеленку и подают ему на руки.

Он хмурится, путается в руках, не знает, как держать. Но строгая акушерка, очевидно, не первый раз с таким сталкивается и помогает ему сориентироваться.

В какой-то момент малыш прекращает кричать, смотря прямо на Кирилла. Я глохну от той радости, что заполняет меня, как световой шар.

Секунда, другая, и сын снова начинает орать. А Кирилл морщится.

— Смотри, какой страшненький, весь в тебя.

— Заткнись, — умоляю я, а Кирилл отдает ребенка акушерке и встает рядом со мной. — Если больше не хочешь детей, сделай вазектомию.

Кирилл