Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

Снова поднялся старый вопрос: если я и буду рядом с ним, то в какой роли? С Михаилом было все равно, все равно, что обо мне говорят, что думают, как называют за глаза, а иногда и в лицо. С Богданом все было сложнее, и, чем дольше я об этом думала, тем меньше понимала, как быть.

Я по-прежнему не высокородная бестиари, я вообще не бестиари, если уж так говорить. Я девушка из народа, и большее, что мне рядом с ним светит – роль любовницы. Да, у нас есть дочь, и Богдану, возможно, нет такой уж большой разницы, в каком статусе я рядом с ним буду. Но мне есть.

И как это скажется на политике? На отношении народа к нему, как к Верховному? Особенно если Анна в самом деле уйдет в монастырь.

От таких мыслей не то чтобы плохо спалось, вообще не засыпалось. Я ворочалась с боку на бок, то открывала окно, потому что мне становилось душно, то закрывала, потому что начинала мерзнуть.

Общение с теми, кого я, по мнению Михаила и остальных, соблазняла ради нужных ему действий, многому меня научило. В частности, тому, что политика – это баланс на очень тонком лезвии, где чашу весов в сторону может склонить гораздо меньшее, чем предпочтение давней любовницы законной жене.

Я не хотела проблем Богдану, я не хотела проблем Снежане. Ее уже ненавидели в Авенне, по указке Катерины и ее дочерей, а здесь… что будет, если ее возненавидит весь народ Северной Лазовии? Лишь потому, что она дочь разлучницы.

Я задремала лишь ближе к утру, когда небо уже начинало светлеть, а проснулась от того, что на меня с разбегу запрыгнула дочь и с заливистым смехом:

– Мама, вставай, мамочка, вставай! – потянула меня за собой.

Я с трудом разлепила веки: они мне сейчас казались свинцовыми, но все-таки посмотрела на счастливую Снежинку. Вот уж кто воистину не умеет долго переживать, так это она. Снежана была вспыльчивой, как отец, но зла совершенно держать не умела, что не могло не радовать. Забывала все, от души наплакавшись и отлично выспавшись. Так что близнецы были в безопасности.

По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

– Пойдем, пойдем, – хотя я только что открыла глаза, Снежана продолжала тянуть меня за руку. – Я хочу тебе кое-что показать! Точнее, кое-кого!

Вот тут уже я окончательно проснулась, потому что «кое-что» пережить еще можно было, а вот «кое-кого»… Снежана обожала животных и постоянно таскала с конюшни щенят и котят. Которых немедленно возвращали обратно, поскольку во дворце Михаил животных терпеть не хотел.

Поэтому сейчас я быстро поднялась, накинула поверх ночного платья халат и вышла в гостиную, чтобы обнаружить там Зарину, на руках которой сидел котенок. Белый, с рыжей грудкой и рыжим хвостиком. То, что это не произвол Снежаны я поняла по розовому бантику у него на шее.

– Мне его Богдан подарил! – сообщила дочь, светящаяся, как солнышко. – Спросил, что я хочу, и подарил. И он был совсем не злой сегодня. А еще Мирон и Матвей передо мной извинились, хотели извиниться перед тобой, но ты спала. Богдан сказал тебя не будить, и они ушли. А потом принесли его! Правда, он чудесный? Давай назовем его Бантик!

Потоки детской радости вперемешку со вновь открывшейся информацией нахлынули на меня так быстро, что я едва успевала за словами дочери. Учитывая, что полночи не спала, это было неудивительно. Кстати…

– Который час? – поинтересовалась я у Зарины, чешущей урчащего Бантика за ухом.

– Так почти полдень уже.

– Я завтракала! – с гордостью сообщила Снежана. – Сегодня было столько вкусностей…

– Столько всего вкусного, – поправила я ее.

– Столько всего вкусного, – охотно согласилась дочь. – Вот зря ты так долго спала!

Даже не сомневаюсь.

– Забери Бантика у Зарины и поиграй с ним, – кивнула я. – Раз просила котенка, теперь будешь ухаживать за ним сама.

Снежана кивнула и охотно протянула руки к малышу, и тот радостно забрался в ее ладони. Я же направилась в ванную, но Зарина протянула мне конверт.

– Вам просили передать. От Верховного.

Мне это показалось невероятно милым и романтичным. На миг даже отступили все тревоги и страхи, растворились в простом и таком уютном жесте, как письмо. Мы с Богданом никогда не писали друг другу, не было необходимости, а ведь это была неотъемлемая часть ухаживаний.

Поэтому я быстро, как неопытная девчонка, убежала за дверь, где, опустившись на край ванной, быстро распечатала шелковистый перламутровый конверт, сломав сургучную печать с оттиском перстня Богдана.

На сложенном вдвое листе оказалось лишь несколько слов.

«Хочу провести этот день с тобой».

Это было выведено его красивым, каллиграфическим почерком, и я, не удержавшись, погладила листок кончиками пальцев.

Вот зачем я все усложняю? Неужели нельзя просто радоваться? Сейчас, после стольких лет.

Я быстро привела себя в порядок, не дожидаясь горничных, попросила Зарину помочь мне одеться, после чего написала ответ: «Я тоже очень этого хочу».

Завтрак едва полез мне в горло, даже учитывая тот факт, что он в самом деле оказался, как на приеме для особо важных персон. Особенно меня поразили экзотические фрукты, которые я пробовала лишь однажды, после того, как Михаил устраивал бал для посла Маргентии, а тот привез их в подарок вместе с прочими «жестами доброй воли».

Потом я играла с Бантиком вместе с дочерью, но мыслями все равно проваливалась в приглашение Богдана, в то, как это будет сейчас. Куда он меня повезет? В какое-то невероятно красивое живописное место?

Я знала, что Талминбург окружают не только болота, но и прекрасные озера, считающиеся излюбленными местами отдыха и пикников у аристократии. Почему-то мне представлялось одно из таких мест, поэтому я невероятно занервничала, когда набежали тучи. Сложно наслаждаться природой, когда тебя поливает дождем.

Тучи разошлись, и, когда к нам постучали, я подскочила. Задела локтем башню из кубиков, она рассыпалась и напугала успевшего задремать в кресле Бантика. Котенок подскочил с огромными глазами: подозреваю, что такие же глаза были и у меня, когда открылась дверь.

Но за ней оказались всего лишь слуги с подносами, которые уже принесли обед для Снежаны. Дочь уселась есть, что касается меня, я снова подошла к зеркалу: проверить, не выбились ли из прически непокорные пряди, но пряди не выбились. Все было хорошо, за исключением того, что вестей от Богдана