Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

На него смотрели, как на Высшего Духа. Она же была для них всего лишь неотъемлемой частью их жизни. Такой же, скажем, как слуги или окружавшая их роскошь, или все, что у них было.

Сколько времени они проводили вместе? Если она не шла с ними и с гуверенером на прогулку, или не приходила пожелать доброй ночи, когда их укладывала няня, они могли увидеться несколько раз за неделю. В обществе так было принято, тем более что воспитывать сыновей всегда должен был отец. Вот родись у них с Богданом девочка… Сейчас Анна даже думать не хотела, что бы ее ждало.

Женщина в Лазовии от рождения бесправна, будь она хоть трижды бестиари! Потому что мужчинам прощается все, и любовницы, и внебрачные дети, и проведенные с другими ночи, которым нет числа. Стоит же женщине бросить один неосторожный взгляд, ее заклеймят словами, которые в обществе произносить не принято, и никто с ней никогда больше не заговорит, не посмотрит на нее как на равную, а при встрече будут переходить на другую сторону улицы.

Удачи этой Алине.

Удачи Богдану с ней!

Поймав себя на злорадстве, Анна приложила руки к груди и зашептала молитву, беззвучно, одними губами. Нельзя было поддаваться таким чувствам, особенно после совершенного выбора. Нельзя было уходить в обитель Высшего с такими мыслями, полными злобы и ненависти.

Молитва не помогала.

Казалось, сейчас ничто помочь не могло, и Анна, судорожно вздохнув, широко распахнула глаза. Чтобы наткнуться на взгляд Евгения: тяжелый, мрачный, тревожный.

Изначально Богдан не хотел ее отпускать тем же днем, и дело шло к ссоре, какой Талминбургский дворец не видывал.

– Одумаешься, но будет поздно, – раздувая ноздри, сообщил супруг. – Только сыновьям встряску устроишь и дашь сплетницам возможность почесать языки.

– Я? Я дам сплетникам возможность?! – Никогда не повышавшая голос Анна, сейчас почти на него кричала. – Ты не смеешь мне указывать! После всего, что было! После того, как ты проводил ночи с этой девицей, после твоей лжи!

– Я никогда не лгал тебе, Анна!

– Даже когда привез ее во дворец и назвал шпионкой?! – Голос сорвался, из глаз брызнули слезы. – Ну да, разумеется, ты просто представлял правду в выгодном для тебя свете, как это на тебя похоже, ты же политик! Тогда как эта…

– Подумай, перед тем как ее оскорбить. – Богдан сдвинул брови, а Анна задохнулась от боли, пронзившей ее грудь, слово хтианами.

Потому что муж защищал ее! Ее, эту женщину, утратившую честь и достоинство, делающую все, чтобы выслужиться перед Михаилом, и Богдан прекрасно это знал! Каким же надо было быть слепым, чтобы сейчас ей верить! Правду говорила Марика, у этой Алины темная сила, которой она мужчин привораживает. Темная сила и ангельская внешность, способная свести с ума любого, самое опасное сочетание!

Опасные слова уже были готовы сорваться с губ, когда в кабинет постучал Евгений. Богдан так сверкнул на него глазами, словно хотел ударить, но тот не остановился.

– Позволите украсть вашего мужа на пару минут, бестиари Велимирская? – спросил он, поклонившись ей.

«Да хоть навсегда забирай!» – чуть было не выдохнула Анна, но сдержалась. Опрометью выбежала из кабинета, оставив его позади: его, Богдана, все, что мешало жить, двигаться и дышать. Если бы еще можно было вытащить разрастающийся в груди камень, который грозил окончательно раздавить сердце!

Анна влетела к себе в покои, запретила ее беспокоить, бросилась на постель и разрыдалась. А спустя полчаса к ней вошел Богдан, чтобы сообщить, что отпускает ее. Неизвестно, что ему наговорил Евгений, но супруг и правда ее отпустил. Разрешил собрать все самое необходимое, а остальное в монастыре и не нужно.

Это в мирской жизни имеют значения шелка и украшения, а за высокими каменными стенами, где утро начинается с молитвы, покаяния и работы, все равны.

И все же… все же, Евгения, пожалуй, стоило бы поблагодарить. Зная горячий нрав Богдана, вряд ли это совпадение, что она стала свободна именно после его визита.

– Спасибо, – произнесла она.

– За что, бестиари Велимирская? – Его голос звучал глухо.

Странным образом он показался Анне ее товарищем по несчастью. Хотя с чего бы Евгению переживать, что ее во дворце не станет, что ее не станет в большом мире навсегда? Казалось бы, не с чего, но она чувствовала, что ему не все равно. Чувствовала на том самом невидимом уровне, который принято называть тонким, поэтому сейчас и ответила:

– За сочувствие. За неравнодушие. За то, что я сейчас на полпути к Благоверскому монастырю.

– Была бы моя воля, вы бы к этому монастырю не приблизились, – резко ответил Евгений, и Анна, уже собиравшаяся продолжать, осеклась.

Она привыкла воспринимать сопровождающих мужа, как ту самую неотъемлемую часть жизни, как нечто обыденное, вошедшее в ее жизнь вместе с Богданом. Сейчас же перед ней сидел разгневанный привлекательный мужчина, она вдруг с ужасом осознала, что впервые подумала о нем так. Не как о лучшем друге и сопровождающем супруга. В серых глазах мелькали всполохи Бездны, делая их какими-то пугающе… притягательными.

Но куда больше Анна испугалась не их, а себя. Своих мыслей, своих чувств, когда ее взгляд оторвался от его и дернулся с волевого подбородка вниз, на кадык и широкие плечи.

– Что же, – сухо произнесла она, – в таком случае простите, что сочла вас обязанной своей свободе.

И резко отвернулась.

Так же резко магическая карета, рассекающая вечернюю тьму, дернулась и остановилась. Евгений сдавил артефакт управления в руке с такой силой, что они рисковали остаться здесь без возможности двинуться что вперед, что назад.

– Какая же это свобода? – хрипло поинтересовался он.

Одним движением поднимаясь и нависая над ней.

От этой близости закружилась голова, а перед глазами все поплыло. Никогда, ни с одним мужчиной, кроме Богдана, Анна не позволяла себе никаких вольностей. Хотя в случае Богдана «вольности» звучало смешно. У них даже в спальне все было строго и по регламенту, удовольствие было коротким, отрывистым, резким.

Нельзя о таком думать, глядя Евгению в глаза!

Она замерла в ужасе, губы отказывались шевелиться, а дыхание почему-то сбилось.

– Свобода оказаться за каменными стенами? Спрятаться ото всех и ото всего, поддавшись своей боли? Убежать от того, что все равно будет вас преследовать, за сколько бы монастырских решеток вы себя не посадили? Каким образом вы хотите прийти к Высшему Духу, если в вас своего не останется?!

Говоря это, он приблизился к ней настолько, что немаленькое пространство кареты сузилось до тончайшей полоски между их телами. За спиной неожиданно оказалась слишком плотная, хоть и обитая