Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

Она говорила про Анну, и, сама того не зная, ударила в самое больное. Если мы все трое, взрослые люди, оказались в такой ситуации и сможем с ней справиться, то мальчики… Я отогнала навалившееся разом бремя, чтобы не показывать своих чувств при Марике.

– Богдан не собирается препятствовать их встречам. Если я правильно поняла…

– Богдан не собирается! – передразнила она меня. – Да не все ли равно, что там собирается Богдан! Анна сама их не хочет видеть! Она приняла решение уйти в монастырь!

Ей все-таки удалось меня зацепить, и я не сумела этого скрыть. Лишь на мгновение замерла, потрясенная.

– Да, для вас с Богданом это просто идеально! Они повенчаны, но если жена или муж отказываются от мирского, второй супруг становится свободен. Довольна, Алина? Да, теперь ты наверняка до безумия собой довольна!

Марика брызгала слюной и злобой, а я пыталась осмыслить то, что услышала. Назвать себя глубоко верующей я не могла, но о религии знала многое. В частности, то, что ныне Высший Дух, иконы которого размещались по центру иконостаса во всех наших храмах, дал бестиарам силу на борьбу с Бездной, пришествие которой было предсказано в его время. Согласно этим легендам, он явил истинную силу духа, отказавшись от мирской жизни, и отдал всю свою магию для предстоящей великой схватки с тварями. Именно благодаря ему бестиары смогли закрыть Великий Разрыв. Сейчас, сопоставив все, что мне известно, я могла предположить, что он просто был сильнейшим Изначальным и, возможно, повлиял на исход битвы больше остальных.

Духовенство и магия были двумя оплотами нашей веры, но если магия была про жизнь, которую я знала с детства, то ушедший в духовенство, отказывался от всего мирского. От всего, что знакомо, от всех друзей, даже от близких. Причем если мужчины могли проводить службы, беседы с нуждающимися и высокопоставленными людьми, встречаться с родными (но уже не как брат, сын или отец, а как Духовник), то женщины полностью вычеркивали себя из жизни. Если Анна всерьез приняла решение уйти в монастырь, она не сможет видеться ни с кем. Сыновья даже не смогут приехать к ней в гости, если она примет постриг.

– Не верю! – вырвалось у меня. В голове не укладывалось, что мать может так поступить. Супруг – да, но отказаться от детей навсегда. – Она не могла. У нее двое сыновей…

– Которые стали ей не нужны. Благодаря тебе! Ее боль столь велика, что она не нашла в себе сил даже жить в мире с собой ради них! Это все, на что ты способна, Алина! Все, к чему ты прикасаешься, разрушается! Милен ведь тоже был в тебя влюблен, а ты ни сном ни духом!

– При чем тут Милен? – переспросила я.

Погибший друг не раз являлся мне во снах, но сейчас я оказалась настолько растеряна и не готова к этому вопросу, что дала Марике второе преимущество.

– При том, что он оттолкнул тебя от запечатанного разрыва, когда тебе стало плохо! Из-за тебя он стал нулевиком! Из-за тебя он мертв!

Марика не стала рисковать полученным преимуществом и вылетела за дверь раньше, чем я успела ответить. У меня же в голове сейчас крутились ее последние слова: я никогда не думала о том, что могла как-то повлиять на то, что произошло с Миленом. Но что, если она права? Что, если во мне и впрямь Изначальная магия, о которой говорил Богдан, что, если тот запечатанный разрыв отреагировал на нее, что, если Милен пострадал из-за меня?

Во время той учебной поездки у меня закружилась голова, когда я подошла к бывшей линии Бездны. Милен меня оттащил, потому что я, в отличие от остальных, приблизилась к ней, хотя нас предупреждали, что этого делать не стоит. Что чем ближе подходишь, тем сильнее ее остаточное влияние.

Что, если и правда причина в этом?

Точнее, во мне.

Но страшнее всего было даже не это. Страшнее всего было то, что пришло мне в голову мгновением позже.

Что, если Разрыв, разделивший Лазовию на два государства, тоже случился из-за меня?

Ведь я…

Додумать мне попросту не дали: дверь распахнулась, и в комнату влетела перепуганная Зарина, которая несла на руках Снежану. Моя дочь была вся в грязи, в волосах запутались комья грязи, платье было такое, будто она валялась на проселочной дороге после дождя. Но страшнее всего было то, что у нее в грязи было даже лицо и руки.

Снежана рыдала взахлеб, так горько и так отчаянно, как умеют только дети.

– Что произошло?! – в ужасе спросила я, метнувшись к няне, которая уже запыхалась и с трудом переставляла ноги. Зарину нельзя было назвать крупной, а учитывая, что Снежана тоже основательно подросла, я просто не представляю, как она ее дотащила.

– Я не успела… – всхлипнула няня. – Мы как обычно гуляли на дальнем дворе, ну том, что как небольшой парк. Я отвернулась ненадолго…

– И?!

Я перехватила Снежану на руки, усадила в кресло, вглядываясь в лицо – нет ли где крови или царапин.

– И тут мальчишки эти… вылетели, как бездновы твари… ой, простите…

Крови и царапин не было, но я все равно метнула на няню яростный взгляд, а потом снова повернулась к дочери.

– Снежинка, болит что-нибудь?

– Не-е-е-т, – сквозь слезы выдохнула Снежана.

– Точно?

– То-о-о-ч-но… Ма-ам-а-а-а…

Она продолжала рыдать, поэтому я опустилась в кресло, рядышком с ней, обняла. Дочь немедленно влезла ко мне на колени, вцепилась пальчиками в плечи и зарыдала еще горше.

– Какие мальчишки?! – раздраженно спросила я.

– Так хозяйские… Кавальера Велимирского сыновья, – Зарина приложила руки к груди. – Налетели и говорят…

– Тебе и тво-оей ма-аме-е-е место в грязи-и-и-и… – Снежана заревела еще громче.

– Они ее комьями грязи закидали, – виновато пробормотала няня. – Не знаю даже, где нашли… в мешке принесли… Я едва вздохнуть успела…

Я сдвинула брови и кивнула Зарине:

– Иди переоденься.

Сама же продолжала сидеть и укачивать свою малышку, которая продолжала плакать и всхлипывать. Дождалась, пока слезы иссякнут, только после этого погладила по волосам.

– Пойдем купаться? Ты ведь любишь купаться?

– Почему они так сказали, ма-а…ма? – дочь икнула. – Почему они так поступили? Мы же дружили, и все было хорошо!

В ее голосе было столько боли, что мне захотелось открутить близнецам головы. Или, как минимум, макнуть головами в самые вонючие и самые глубокие лужи Талминбурга.

– Будешь купаться, а я все тебе