Волчья ягода - Екатерина Мордвинцева

— Останься, — попросил он.

— Вадим...

— Не бойся. Я не трону тебя. Просто... останься.

Я смотрела на него. Уставшего, растерянного, почти беззащитного. Без маски, без брони.

— Хорошо, — сказала я. — Останусь.

Мы лежали на его огромной кровати — впервые. Не просто на диване, не на полу, а на настоящей кровати, с чистым бельём и мягкими подушками.

Между нами — расстояние. Я на своей стороне, он — на своей. Но руки почти касались.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи.

Я закрыла глаза, но не спала. В голове кружились обрывки вечера: блеск люстр, запах шампанского, золотые глаза Андрея, рык Вадима, его слова: «Ты — моя».

— Вадим, — прошептала я.

— Мм?

— Ты уснул?

— Нет.

— Я тоже не сплю.

— Знаю.

— Тот танец с Андреем... он ничего не значил.

— Я знаю.

— Просто хотела, чтобы ты знал.

Он повернулся ко мне. В темноте я видела только очертания его лица, но чувствовала его взгляд.

— Спасибо, — сказал он. — Что сказала.

— Пожалуйста.

Мы снова замолчали. Где-то за окном ухал филин. Я слушала его дыхание — ровное, глубокое — и постепенно провалилась в сон.

* * *

Утром я проснулась от того, что он гладил меня по волосам.

Не знаю, сколько он так сидел — минуту, час. Но я чувствовала его пальцы — осторожные, нежные.

— Ты проснулась, — сказал он, когда я открыла глаза.

— Давно?

— Не важно.

Он убрал руку.

— Завтрак готов.

Я села. На столике у кровати стоял поднос с яичницей, тостами, кофе. Он сам приготовил?

— Ты научился готовить яичницу, — удивилась я.

— Ты научила.

Я попробовала. Вкуснее, чем в прошлый раз.

— Молодец, — похвалила я.

Он улыбнулся.

— Ты говоришь со мной как с ребёнком.

— Как с любимым, — вырвалось у меня.

Наступила тишина. Я поняла, что сказала. И не могла взять слова обратно.

— Прости, я...

— Не извиняйся.

Он сел на край кровати, взял мою руку.

— Я тоже... чувствую.

— Что чувствуешь?

— То, что не должен.

— А должен?

Он покачал головой.

— Не знаю.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — легко, почти невесомо. Я закрыла глаза.

— Сегодня у нас выходной, — сказал он. — От репетиций, от угроз, от обязанностей. Просто будем вместе.

— А если кто-то узнает?

— Никто не узнает. Мы только вдвоём.

Я кивнула.

Мы позавтракали, потом долго валялись в постели, разговаривая ни о чём. Он рассказывал о своём детстве — как учился бегать на четырёх лапах, как впервые превратился, как боялся, что не сможет вернуться в человеческий облик.

— А я боялась только пауков, — сказала я. — До недавнего времени.

— А теперь?

— Теперь я боюсь, что не смогу тебя защитить.

Он удивлённо поднял бровь.

— Меня?

— Ты всегда защищаешь меня. А я хочу защищать тебя. Не как слабого — как равного.

Он посмотрел на меня с таким выражением, от которого у меня защемило сердце.

— Ты уже защищаешь, — сказал он. — Каждый раз, когда кладёшь руку мне на плечо. Когда остаёшься, когда я прошу уйти. Когда смеёшься над моей ревностью.

— Это не защита. Это просто... я.

— Вот именно. Ты — моя защита.

Я не нашлась, что ответить.

Мы лежали, держась за руки, и смотрели в потолок.

— Знаешь, — сказал он. — А ведь это похоже на настоящее.

— Что похоже?

— Всё. Наши отношения. Я забываю, что мы притворяемся.

— Может, мы уже не притворяемся? — спросила я.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Может, и нет.

Он поцеловал меня в щёку — близко к губам, но не касаясь.

— Подожди, — сказал он. — Я хочу, чтобы твой первый настоящий поцелуй был особенным. Не потому, что мы играем роль.

— А когда?

— Когда ты будешь готова. Когда я буду уверен, что не причиню тебе боль.

Я хотела сказать, что готова сейчас, но не стала. Он был прав — нужно время.

Мы ещё долго лежали, глядя в потолок, слушая дыхание друг друга.

За окном светило солнце — редкое для осени. И в этой тишине, в этом тепле я вдруг поняла: я его люблю. Не как партнёра по притворству, не как защитника, не как преподавателя. Как мужчину, который стал мне родным.

Но сказать об этом было страшно.

Я закрыла глаза и притворилась, что сплю.

А он гладил меня по руке и, наверное, тоже о чём-то молчал.

Глава 13

Конкурс студенческих научных работ — это событие, которое в нашем университете ждали с трепетом и ужасом. Трепет — потому что победитель получал не только денежную премию, но и право на публикацию в городском научном сборнике. Ужас — потому что конкуренция была бешеной.

Я подала заявку ещё месяц назад, когда мы с Вадимом находились в состоянии холодной войны. Тема моего доклада была далека от магии и оборотней: «Символизм страха в визуальном искусстве XIX–XX веков». Я переработала своё злополучное эссе, добавила новые примеры, углубилась в анализ, нашла редкие иллюстрации в библиотеке Лики. К моменту, когда мы с Вадимом заключили перемирие, доклад был уже почти готов.

Я не сказала ему о конкурсе. Не потому, что боялась — просто хотела доказать себе, что могу что-то без него. Что я не беспомощная перевёртыш, которой нужна постоянная опека. Что я — прежде всего студентка, исследователь, художник.

Алина, узнав о моём участии, пришла в восторг.

— Ты победишь! — заявила она, когда я репетировала доклад перед ней. — У тебя такие красивые слайды!

— Это не конкурс красоты, — усмехнулась я. — Там важны аргументы.

— И аргументы у тебя железные. Особенно про Гойю. Я аж мурашки побежали.

Конкурс проходил в актовом зале главного корпуса. Жюри — профессора, среди которых Вадим, кстати, не был. Он преподавал на другом факультете, а конкурс был общеуниверситетским. Я вздохнула с облегчением: не придётся отвлекаться на его присутствие.

— Выходи седьмой, — объявили в оргкомитете. — Готовься.

Я сидела в кулуарах, перебирала карточки с тезисами, повторяла про себя ключевые фразы. Пальцы дрожали, но не от страха — от азарта. Внутренний зверь, который обычно просыпался по ночам, сейчас был тих — он словно понимал, что сейчас не время.

— Виктория Денисова, ваш выход.

Я поднялась на сцену. В зале — около сотни студентов и преподавателей. Прожекторы светили в глаза, но я нашла в темноте взгляд Алины — она сидела в третьем ряду, сжимая кулаки.

— Добрый день, — начала я. — Тема моего доклада: «Символизм страха в визуальном искусстве XIX–XX веков». Мы рассмотрим три ключевых примера: Эдвард Мунк и его «Крик», Франсиско Гойя и его «чёрные картины», а также менее известную серию работ художницы Кете