Волчья ягода - Екатерина Мордвинцева

Я говорила. Слова лились легко, свободно. Я не заглядывала в карточки — всё было в голове. Проектор показывал картины, я комментировала каждую, проводила параллели между страхом художников и их творческим методом.

— Мунк боялся собственного безумия, — говорила я. — И эта боязнь позволила ему создать образ, который стал универсальным символом экзистенциального ужаса. Его «Крик» — это не просто картина, это визуализация иррационального страха, который живёт в каждом из нас.

Я смотрела в зал и видела, как профессора кивают, как студенты замирают, слушая. Внутри росло чувство удовлетворения — я справлялась. Я делала это сама.

— В заключение хочу сказать: страх не враг художнику. Он — источник силы. Тот, кто не боится, никогда не создаст ничего великого. Спасибо за внимание.

Аплодисменты. Громкие, искренние. Я поклонилась и ушла за кулисы.

— Ты была великолепна, — прошептала Алина, когда я села на место.

— Ещё не конец, — ответила я, хотя внутри всё пело.

Через час жюри объявило результаты. Гран-при — у филолога с докладом о постмодернизме. Первое место — у меня.

— Поздравляем Викторию Денисову, студентку второго курса факультета дизайна, — объявил председатель жюри. — За глубокий анализ и оригинальный подход к теме.

Я поднялась на сцену получать диплом и цветы. Вспышка фотокамер, улыбки, рукопожатия.

Алина обняла меня так, что чуть не задушила.

— Я же говорила! Ты гений!

— Ты говорила, что у меня красивые слайды, — рассмеялась я.

— И это тоже.

Я ждала, что Вадим поздравит меня. Может, напишет смс, может, зайдёт после пар. Но он молчал. На занятиях на следующий день он был, как обычно, холоден и отстранён. Не смотрел в мою сторону, не вызывал к доске.

После пары я задержалась, подошла к его столу.

— Ты не поздравил меня, — сказала я.

— С чем? — спросил он, не поднимая головы.

— С победой на конкурсе.

— Ах да. Конкурс. — Он поднял глаза. — Ты не сказала мне, что участвуешь.

— Я хотела сделать это сама. Без твоей помощи.

— Без моей помощи или без моего участия?

— Какая разница?

— Разница в том, что ты могла попросить меня помочь с подготовкой. Я в этом разбираюсь, я мог бы дать полезные советы.

— Я справилась без твоих советов, — ответила я, чувствуя, как закипает злость. — И заняла первое место.

— Первое место в университетском конкурсе — это не Нобелевская премия, — отрезал он.

Я ушам своим не поверила.

— Ты что, обиделся?

— Я не обиделся, — слишком быстро ответил он.

— Обиделся. — Теперь я была уверена. — Ты обиделся, что я попросила помощи у кого-то другого? Или что я вообще никого не просила, а сделала всё сама?

Он встал.

— Дело не в этом.

— А в чём?

— В том, что ты могла обратиться ко мне. Это было бы... естественно.

— Вадим, — я подошла ближе. — Ты ревнуешь меня к самой себе.

— Я не ревную.

— Ревнуешь. И это мило.

Он зло посмотрел на меня, но в его глазах я видела не холод, а смущение.

— Хочешь отпраздновать? — спросила я. — Сходим в кафе.

Он помолчал.

— В какое?

— В обычное. Человеческое.

Он вздохнул.

— Хорошо. Сегодня вечером.

* * *

Кафе, которое я выбрала, находилось на окраине города, в старом районе с деревянными домами и тихими улицами. Оно называлось «Старая мельница» — уютное местечко с камином, плетёными креслами и запахом свежезаваренного кофе.

Мы сели у окна. За стеклом темнело, падал первый снег — крупные хлопья, пушистые, белые.

— Ты замёрзла? — спросил Вадим, заметив, что я потираю руки.

— Немного.

Он снял пиджак и накинул мне на плечи. Пиджак был тёплым, пах им — лесом, дождём, чем-то неуловимо родным.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы заказали кофе и пирожные. Я — тарталетку с ягодами, он — чизкейк. Некоторое время сидели молча, глядя на снег.

— Расскажи о своём детстве, — попросила я.

— Зачем?

— Затем, что я хочу знать тебя не как хранителя и не как оборотня. Как человека.

Он помолчал.

— Я родился в семье обычных людей. Отец — инженер, мать — учительница. В детстве я не отличался от других мальчишек: бегал, прыгал, играл в футбол.

Я слушала, боясь перебить.

— В шестнадцать лет меня укусил оборотень. Не случайно — меня выбрали. Я был сильным, здоровым, с хорошей генетикой. Стая решила, что я подхожу для обращения.

— Тебя не спросили?

— Нет. Обращение — это принудительный ритуал. Тебя ловят, связывают, вводят яд. Если выживаешь — становишься оборотнем. Если нет — умираешь.

У меня перехватило дыхание.

— Это... это же ужасно.

— Это наша реальность. — Он смотрел в окно, но я видела, как напряглись его плечи. — Некоторые стаи до сих пор практикуют принудительное обращение. Особенно если им нужны солдаты.

— Ты стал солдатом?

— Я стал хранителем. Это был единственный способ не превратиться в монстра — взять под контроль свою сущность и посвятить себя защите.

— А твои родители? Они знают?

— Знают. Я рассказал им, когда мне исполнилось восемнадцать. Мать плакала, отец молчал. Потом они... не выдержали. Слишком много для обычных людей. Я ушёл из дома, чтобы их не пугать.

— Ты их не видел?

— Видел. Иногда. Но наши отношения стали... формальными. Они не могут принять то, кем я стал. Я их не виню.

Он замолчал. Я видела, как его пальцы сжимают кружку с кофе, как побелели костяшки.

— Вадим, — тихо сказала я.

Он поднял голову. Его глаза были влажными — почти на грани слёз.

— Ты не чудовище, — сказала я. — Ты не выбирал эту судьбу. Но ты сделал из неё что-то хорошее. Ты защищаешь людей. Ты защитил меня.

— А если бы я тебя не защитил? Если бы я стал таким, как Руслан?

— Но ты не стал. И не станешь.

Он покачал головой.

— Ты слишком в меня веришь.

— А ты слишком мало в себя.

Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отнял.

— Ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.

Он посмотрел на наши руки, потом на меня. Его лицо смягчилось, и я увидела в нём того мальчишку — испуганного, растерянного, которого силой заставили стать зверем.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что.

Мы сидели так долго. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом.

Потом разговор пошёл легче. Я рассказывала о своём детстве — как училась рисовать, как мечтала стать художницей, как мама водила меня в Третьяковку, как папа дарил мне альбомы с репродукциями.

— Я тоже хотел быть художником, — неожиданно сказал Вадим.

— Правда?

— Правда. В детстве я много рисовал. Но после обращения руки стали... неудобными.