Волчья ягода - Екатерина Мордвинцева

Трансформация меняет костяк, пальцы становятся длиннее, ногти жёстче. Тонкая работа — не для оборотней.

— Ты мог бы рисовать крупные формы, — сказала я. — Экспрессивные. Как Поллок.

— Поллок слишком хаотичен. Мне нравится реализм. Импрессионизм.

— Ты разбираешься в искусстве.

— Я преподаю психологию восприятия. Искусство — часть восприятия.

— Ты мог бы читать лекции не только по аномальной психологии, но и по истории искусства, — сказала я.

— Мог бы. Но предпочитаю оставаться в тени.

— Ты всегда в тени? — спросила я.

— Стараюсь.

— А сейчас? Сейчас ты в тени?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас? — Он усмехнулся. — Сейчас я сижу в кафе с красивой девушкой, пью кофе и разговариваю об искусстве. Это не тень.

— А что это?

— Свет.

Я улыбнулась.

Мы проговорили до закрытия. О страхах, о мечтах, о том, что хочется сделать в жизни. Он рассказал, что всегда мечтал путешествовать — объехать весь мир, увидеть северное сияние, австралийские пустыни, японские сады камней.

— Почему не путешествуешь? — спросила я.

— Обязанности. Хранитель не может надолго покидать свою территорию.

— А если бы мог?

— Тогда позвал бы тебя с собой.

Я покраснела.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Вадим расплатился, и мы вышли на улицу. Снег всё шёл, крупный, мягкий. Улицы были пусты, фонари отбрасывали жёлтый свет на белые сугробы.

— Не холодно? — спросил он.

— Уже нет.

Мы медленно пошли к общежитию. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча. Я чувствовала его тепло даже через одежду.

— Ты не такой страшный, каким хочешь казаться, — сказала я.

— А каким я хочу казаться?

— Холодным. Отстранённым. Бесчувственным.

— Это маска.

— Я знаю. Мне нравится, что под маской.

Он остановился.

— Что тебе нравится?

— Ты. Настоящий. Который умеет плакать, бояться, мечтать. Который гладит меня по волосам по утрам и ревнует к другим самцам. Который... — я не договорила.

Он стоял близко. Очень близко. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с запахом кофе.

— Виктория, — прошептал он.

— Да?

— Я не умею быть другим. Я умею быть только собой. Со всеми недостатками.

— Мне и не нужен другой.

Он наклонился. Медленно, словно боясь спугнуть. Его нос коснулся моего носа — по-волчьи, нежно. Потом его губы — сухие, тёплые — коснулись уголка моих губ.

Только уголка. Но я почувствовала всё — тепло, соль, лёгкое дрожание.

А потом он отстранился.

— Это была ошибка, — сказал он хрипло.

И, развернувшись, быстро зашагал прочь.

Я осталась стоять посреди улицы. Снег падал на лицо, таял на щеках — или это были слёзы? Я не знала.

— Вадим! — крикнула я.

Он не обернулся.

Я смотрела, как его фигура уменьшается в снежной пелене, как фонари освещают его спину, плечи, руки, сжатые в кулаки. Он уходил, и с каждым шагом расстояние между нами росло.

— Трус! — крикнула я в пустоту.

Никто не ответил.

Я постояла ещё минуту, потом медленно двинулась к общежитию. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле.

Что это было? Поцелуй? Касание? Обещание?

Он сказал: «Это была ошибка». Но почему тогда он так дрожал? Почему его глаза горели золотом в полумраке? Почему он ушёл, а не остался?

В комнате меня ждала Алина с чаем и печеньем.

— Ну как? — спросила она, увидев моё лицо. — Что-то случилось?

— Он поцеловал меня, — сказала я, падая на кровать.

— Что?! — Алина подскочила. — Как поцеловал? Где? Когда?

— В уголок губ. У общаги. А потом сказал, что это ошибка, и ушёл.

Алина села рядом.

— Ошибка? — она нахмурилась. — Какой же он... мужчина после такого не уходит, если это ошибка.

— А что делает?

— Остаётся. И целует по-настоящему.

Я закрыла лицо руками.

— Я не понимаю, что он чувствует. То он говорит, что я его слабость, то ревнует, то целует — и убегает.

— Может, он боится, — предположила Алина. — Мы же знаем его историю. Он уже любил, и это привело к трагедии.

— Я не Ирина.

— Он это знает. Но страх остался.

— Что мне делать?

Алина вздохнула.

— Ждать. Если он сам не разберётся в своих чувствах, ты ему не поможешь.

— А если он не вернётся?

— Вернётся. Ты ему нужна. Как воздух.

Я повернулась на бок, уставилась в стену.

Снег за окном всё падал и падал.

Ночью мне снился Вадим. Он стоял в поле, посреди снега, и смотрел на меня. Его глаза горели золотом, но в них не было угрозы — только тоска.

— Иди ко мне, — позвал я его во сне.

Он покачал головой.

— Не могу. Я боюсь.

— Чего?

— Что не смогу тебя защитить. Что мои чувства ослабят меня. Что я потеряю тебя, как потерял её.

— Ты не потеряешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сильнее. И потому что я рядом. И никуда не уйду.

Он подошёл ближе. Протянул руку. Я взяла её.

И проснулась.

За окном светало. Снег перестал, небо было чистым, голубым. На стене — ни одной новой царапины.

Я села на кровати. Алина ещё спала.

Я взяла телефон. Написала Вадиму: «Ты в порядке?»

Ответ пришёл через минуту: «Да. Прости за вчерашнее».

«Не извиняйся. Просто скажи, что это было».

Долгое молчание. Я уже думала, что он не ответит. Но телефон завибрировал: «Это было то, чего я не должен был делать. Но не жалею».

У меня перехватило дыхание.

«Я тоже не жалею», — написала я.

«Увидимся на паре».

«Да».

Я отложила телефон. На душе было странно — счастье, страх, ожидание. Словно я стояла на краю пропасти и собиралась прыгнуть.

На паре Вадим вёл себя как обычно — холодно, отстранённо. Ни взгляда в мою сторону, ни намёка на вчерашнее. Я смотрела на него и не узнавала того человека, который целовал меня в снегу.

После занятия он задержал меня.

— Зайди вечером, — сказал тихо, чтобы никто не слышал.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чём?

— О нас.

Я кивнула.

Вечером я была у него. Он открыл дверь, пропустил внутрь. Мы сели на диван — на расстоянии.

— Вчера... — начал он и замолчал.

— Вчера ты поцеловал меня, — закончила я за него. — И сказал, что это ошибка.

— Это было ошибкой.

— Вадим, перестань! — Я повысила голос. — Если ты боишься, так и скажи. Но не говори, что это ошибка. Потому что это была не ошибка. Это было... правильно.

Он посмотрел на меня. В его глазах — боль, надежда, страх.

— Я боюсь, Виктория. Боюсь, что не смогу тебя защитить. Боюсь, что мои враги используют мои чувства против меня. Боюсь, что я сам себе наврежу, если буду рядом.

— А я боюсь, что ты уйдёшь, — сказала я. — И я останусь одна. Снова.

— Ты не